Будни

Туманова Ольга

Я поворачиваюсь к Левчуку:

– Почему я должна печатать другому отделу?

– Мы никому ничего не должны. Но надо помочь, - медленно и тихо говорит Левчук.

Конечно, быть добрым за чужой счет выгодно и не трудно, - хочу сказать я Левчуку. И еще хочу сказать, что он мне отвратителен, потому что... И как я могла думать про него, что он...
– Но сбоку стола Левчука сидит стенографистка, в дверях остановился Горностаев, и Виктор здесь - и я молчу. Все-таки, я уважаю Левчука.

– Не могу

ничем помочь, - заявляю я.
– У меня много своей работы.

– Чем же вы сейчас заняты?!
– удивляется Левчук.

Объяснять ему про телефоны? Про бумажки, неотправленные, неотпечатанные, неподшитые, нерасписанные? Или удивиться, за что он зарплату получает, как начальник отдела, когда понятия не имеет ни малейшего, чем в отделе заняты сотрудники весь день? Почему в отделе все так неорганизованно? Все бегают, нервничают, ссорятся, мешают друг другу и никто ничего не успевает сделать во время. И я ничего не успеваю делать вовремя, только верчусь вокруг стола и телефонов.

– Почтой, - отвечаю я Левчуку и поворачиваюсь к Виктору.

– А тебе я больше никогда помогать не буду. Никогда не прощу, что ты пошел жаловаться Левчуку.

Виктор выжидательно смотрит на Левчука. Левчук молчит.

Виктор поворачивается ко мне:

– Но ты должна понять...

– Уж я тебе-то не должна ничего абсолютно. И понимать не хочу ничего, отвечаю я и в упор смотрю на Левчука.

– Ну, что ж... идите... занимайтесь вашей почтой.
– Левчук разочарован, он был обо мне такого хорошего мнения. Ему все нравилось во мне. То, что я люблю свою работу и не считаю ее мелкой и временной. Мне нравится, что я всем нужна, что без меня работа нашего отдела тут же начинает скрипеть и давать сбой. К тому же я не замужем и не тороплюсь вечерами домой, если надо, всегда задержусь: и бумаги в порядок приведу, и помогу стенографистке, и напечатаю Левчуку отчет. Нет, не ожидал он от меня такого отношения к людям и к делу.

И я не ожидала от него такого отношения к людям. Демократ! Не сказал Виктору: "Иди, с ней разговаривай, уговори". Уж Левчук знает, что это не трудно сделать. Так он к себе вызвал. Приказать. Да еще для другого отдела. И как только я могла думать, что могла бы влюбиться в него?!

Белый уезжает на стройку, отдает мне альбом.

– Приедут за чертежами. Или сам Сумароков, с усами такой, страшный. Ну, вы его не бойтесь. Или кто-нибудь другой. Передайте, пожалуйста.

Подходит Николаев:

– Безобразие. Перепутаны страницы. Куда вы только смотрите?

– Печатало машбюро.

– Довожу до вашего сведения, что за все отвечает секретарь. Я отдаю документы вам, в связи с этим вам надлежит возвращать мне их в полном порядке.

Местный телефон просит Толокнова. Толокнова за столом нет, в книге ухода он не записан. Спрашиваю у Артамонова:

–

Вы не знаете, где Толокнов?

– В коридор кашлять пошел.

Бегу в коридор, зову Толокнова.

Надо перенести машинку от Левчука. Прошу Артамонова. У него на лице появляется страдальческое выражение:

– Не могу. Я сегодня полубольной.

Толокнов кладет трубку телефона и вновь идет в коридор.

– Пожалуйста, перенесите мне машинку, - прошу я.

– Вы разве не знаете, что я в том году обе руки ломал. Ну, ладно, идем.

– Да нет, что вы. Я не знала. Я попрошу другого.

– Идем, идем, только для Наты.

Средний возраст наших сотрудников пятьдесят пять лет. Девочки из отдела Виктора называют наш отдел "Кладбищем слонов". Вот и Родионова застонала. Обвязала поясницу мохеровым шарфом и еле встает со стула к местному телефону: в отделе на два стола - один местный телефон, а телефон ей нужен постоянно.

– Наталья Георгиевна, - говорю ей, - а вы переставьте себе на стол телефон Белого. Его же сейчас нет.

Родионова смотрит на меня изумленными глазами:

– Умница. Ну, какая же ты умница. А мне это никак не могло прийти в голову. Целую тебя за башку твою хорошую.

Я переставляю ей на стол телефон Белого, сажусь за свой стол и начинаю плакать, словно мне ужасно обидно, когда меня не ругают.

Сначала никто не обращает на меня внимания, но я все плачу и не хочу ни из комнаты выходить, ни к стенке отворачиваться и вообще не хочу ничего, плачу и все. И постепенно все отрываются от своих столов, смотрят на меня и начинают кричать друг на друга.

– Конечно, - возмущается Родионова.
– Заплачешь тут с вами. Если девчонка, так ездить можно.

– Потому что не грубит, - вторит ей Толокнов.
– А вы так не привыкли. Вы так работать не можете.

– Товарищи! Да с вами же невозможно работать, - басит Горностаев.

– Ну, что вы, - говорит Карапетян и протягивает мне стакан с водой, едко пахнет валерьянкой.
– Ну, что вы, Наташенька. Мы же вас все любим. Мы же старики Вы на нас не обижайтесь. Ворчим. Сами себе уже надоели.

– Отдохнуть вам нужно, - говорит Артамонов.
– Надо не в старости сердце лечить, а в молодости здоровье не запускать. Почему никогда заявление не напишете? Мы вам путевку организуем. Хотя бы в дом отдыха, денька на два.

– Конечно, - говорит Родионова.
– Что не съездить? Девчонка. Не замужем, детей нет.

– Да, да, - говорит Левчук. Он стоит в дверях и смотрит растерянно. Обязательно. Прямо на недельке. Ничего в отделе без вас за один день не случится. Как-то не так сегодня получилось. Ты извини меня, Наташа.

А я уже реву в голос: какие хорошие люди у нас в отделе, и зачем я так к ним несправедлива?