Будни

Лутс Оскар

– Ежели так, тогда, конечно, порядок, – мигом веселеет молодой юлесооский хозяин. – Тогда мне нечего больше сказать вам, кроме как – спасибо!

– При чем тут «спасибо»! – машет управляющий рукой. – Сделка есть сделка, ведь вам бревна не даром дают.

– Ах да, а цена… как с ценой будет?

– Послушайте, – кладет управляющий мызой свою широченную ладонь на плечо Тоотса, – об этом поговорим потом. Будьте уверены: волк волка не съест. Хоть мне и приходится сколачивать деньгу для всяких заграничных выпивох, это вовсе

не значит, что я стану обдирать своих хуторян. Да, таким образом поступают во многих местах, но я так не поступаю.

Управляющий мызой и бывший управляющий имением жмут друг другу руку, и Тоотс едет к волостному дому – отправить письмо. Настроение у него приподнятое, он готов запеть, однако лишь улыбается про себя. Не имей ста рублей, а имей сто друзей. Правда, этот старик, этот старый Пюрьель, что служит у Бёттинга, хочет казаться умнее, чем он есть, но мужик он хороший. С ним можно иметь дело.

Тут сердце Йоозепа уколола та самая шпилька для волос, что лежала в Юлесоо под подушкой, и ему вспомнились некоторые блаженные мгновения. Разве же не утроилась бы его радость, если бы, приехав домой, он смог сказать жене: «Дорогая Тээле, моя поездка была удачной! Потерпи еще немножко – скоро у нас будет новый дом». Но нет, Тээле где-то там, в стороне, и наблюдает за его действиями издали, словно чужая. По крайней мере, делает вид, будто это так, пробу сил устраивает. Какой же все-таки должна быть так называемая любовь в чистом виде? Во всяком случае, не такой, как у Тээле по отношению к нему – можно ли столько мучить любимого человека?!

И проехав еще немного вперед, Тоотс вспоминает:

«Да, у нее уже и в школьные годы бывали странные капризы. Об этом надо было подумать, прежде чем…»

И еще через некоторое время юлесооский хозяин думает:

«Но… Что сделано – то сделано. Назад не вернешь…»

Вблизи деревни Киусна навстречу хозяину Юлесоо попадается человек, тощий и весь какой-то скрюченный. Частит ногами по рыхлому снегу, хмурит брови, – у Тоотса поначалу даже и в мыслях нет вступать с ним в разговор. Но юлесооский хозяин находится по причине удачной сделки в хорошем настроении и все же заговаривает.

– Здравствуй, дорогой школьный друг Кийр! – Тоотс придерживает лошадь.

– Здравствуй! Ну, что такое?

– Ничего такого, дорогой школьный друг, я только удивляюсь, что это ты сегодня ничего не спрашиваешь?

– А что именно я должен спрашивать?

– Силы небесные! Тебя же всегда интересует, что я делаю, чем занимаюсь, куда езжу. Как же это сегодня ты идешь мимо и ни о чем не спрашиваешь?

– По мне, – отвечает Кийр, сопя, – можешь хоть в преисподнюю ехать, это меня не касается.

– Как, как? Да остановись же, приятель, я и сам все скажу, раз ты спрашивать не хочешь. Постой на месте, погоди!

– Ну и откуда же ты едешь? – Портной смотрит на Тоотса через плечо. – Из корчмы?

– Нет, зачем

же непременно из корчмы. Это у кого же в будний день есть время по таким местам шататься, когда есть дела и поважнее. Ездил – знаешь куда?

– Ну, ну? Разумеется, опять наврешь с три короба.

– Да ну тебя, дурень! Заладил одно – наврешь да наврешь! Когда это было, чтобы я тебе врал!

– Фуй! – Кийр мотает головой.

– Нет, дай мне сказать. Я возвращаюсь из деревни Пуннкюла, отсюда это точнехонько тринадцать верст и еще три четверти – там живет один знаменитый мастер-портной. Его фамилия Пунн. Мой двоюродный брат по дяде.

– Ну а мне-то что до этого? По мне, езди, куда хочешь. Но чтобы поймать тебя на вранье, позволь спросить, как это получается, что твоя фамилия Тоотс, а фамилия сына твоего дяди – Пунн? Сыновья братьев – и разные фамилии?

– Ну и что, дурень, – это же от второго замужества.

– Замужества – чьего? Дяди?

Тоотс прищуривает один глаз, мгновенно соображает, после чего, тряхнув головой и махнув рукой, поправляется:

– Да-да-да, нет-нет-нет! Не дядюшкин сын, а тетушкин! Правда, сын тетушки. Тетушкин сын, тетушкин сын. Не дядюшкин! Вот олух, что ж это я! Тетушкин. Понимаешь, тетушкин сын!

– Ну ладно, мне ясно, что первая твоя ложь погорела, посмотрим, о чем ты дальше врать станешь. Ну, так что там, с этим тетушкиным сыном?

– С этим дядюшкиным – тьфу ты! – с тетушкиным сыном такая история: задумал он вскорости из Пуннкюла в Паунвере перебраться. Он портной – понимаешь? Хороший портной. Первоклассный. И сегодня я отвозил ему весть, дал совет, чтобы он и впрямь переезжал сюда, потому как здесь, около церкви, работы гораздо больше, чем там, в бедной лесной деревушке.

– Ну и что? – Кийр зло смотрит на Тоотса.

– Что?.. Да ничего. Обещал перебраться. Как ты на это смотришь, дорогой школьный друг?

– Гм! А какое это имеет ко мне отношение? Пусть себе перебирается хоть сюда, хоть…

Именно на этом коротеньком слове «хоть» молодой мастер обрывает разговор со своим школьным другом и частит дальше по дороге в Паунвере. Поравнявшись с домом булочника, он накапливает во рту слюну и с удовольствием посылает смачный плевок в направлении окна Длинной Юули.

Тоотс едет домой, распрягает лошадь и сразу же идет на гумно, к Либле.

– Ура, Либле! – восклицает он тихо.

– Ура! – подхватывает звонарь, выщипывая волокна льна из своих рогообразных усов.

– Ура, ура! – повторяет Тоотс, подтверждая свои слова кивком головы. – Завтра же погрузим картошку на сани, а вернемся с возом бревен.

– Вот видите, господин Тоотс, дело и впрямь с места стронулось. Теперь надобно прикинуть, где раздобыть еще сани. Ежели мы на трех лошадях поедем, надобны и трое саней.

– Ну, эта забота – не забота. Главное – знать, откуда мы бревна получим.