Бугорок
Шрифт:
Разве удержишь солнышко! Когда ему удается наконец выскользнуть из мохнатых лап, тогда по восточному краю неба снова разливается нежно-розовая зорька и радостно играет мягкими отблесками на снегу. Невозможно не залюбоваться этим зрелищем!
Однако любовались мы зорькой совсем не долго.
– Смотрите, смотрите, - сказал вдруг боцман, вынув трубку изо рта, хозяин-то здешних мест опять припожаловал.
Мы мгновенно повернули головы в ту сторону, куда ткнул трубкой боцман, и снова увидели белого медведя. К самому борту он на этот раз не подошел,
На палубу снова высыпало много народу. Теперь на медведя были устремлены не только внимательные взгляды, но и бинокли и объективы фотоаппаратов.
А медведь, не обращая на нас никакого внимания, свирепо рвал нерпу, усиленно работая могучими челюстями.
Когда медведь насытился, он неторопливо и очень аккуратно облизал длинным розовым языком окровавленную морду, угрюмо осмотрелся по сторонам, потом тяжело поднялся и, нюхнув несколько раз морозный воздух, побрел к торосам. Первые шаги его были неторопливы и тяжелы, а затем, будто вспомнив что-то очень важное и неотложное, медведь припустил ходкой рысцой и вскоре скрылся.
Второе появление медведя и в особенности то, что он так бесцеремонно, не боясь людей и даже не обращая на них внимания, обедал, взволновало весь экипаж. Мишин рассказ о встрече с медведем теперь уже все знали в мельчайших подробностях, и ни у кого он не вызывал насмешек.
Но что еще более удивительно, медведь явился к нам и на третий день. На этот раз его первым заметил электрик Толя Зайцев.
– Никак, Бугорок спешит опять, - сказал он, приставляя к глазам бинокль.
И, убедившись, что это так, взял трубу и крикнул в нее так, чтобы далеко слышно было:
– Опасность! Опасность! Все на борт!
Когда медведь выбежал из-за торосов, Зайцев еще раз прокричал:
– Опасность! Опасность! Все на борт!
Медведь остановился в нерешительности возле торосов, зло поглядывая в направлении корабля и при этом как бы обдумывая, что делать дальше. Через некоторое время он приподнялся на задних лапах, тяжело опустился и решительно направился к нам.
– Пристрелить бы его, черта, - произнес, неотрывно наблюдая за зверем, Сенюшкин.
– Пристрелить нельзя, - ответил боцман, не вынимая трубки изо рта и от этого немного пришепетывая.
– Белый медведь под охраной закона. Его теперь мало осталось, вымирающее животное. Беречь полагается.
– А он тебя побережет, хотя за убийство человека тоже расстрел по закону выходит?
– продолжал Сенюшкин.
– Если он угрожает твоей жизни, то стрелять, понятно, можно, - внес окончательную ясность боцман.
А медведь тем временем приблизился к кораблю. Он, как и вчера, не очень смущался тем, что на палубе толпились люди и, опершись на поручни, разглядывали его и фотографировали. Правда, к самому борту подошел с некоторой опаской. Кто-то ему бросил конфету. Медведь понюхал обертку и отвернулся.
В это время на палубе появился кок в белом фартуке и колпаке на бритой голове, он спешил прямо с камбуза, оставив разогретую плиту на своих помощников. В руках у него было несколько кусков мяса, вывалянных в толченых сухарях. Кок не бросил мясо на лед. Он привязал его на длинный шпагат и спустил вниз.
Медведь мгновенно проглотил мясо, оборвав шпагат. Это вызвало восторг присутствующих. Теперь никто не боялся спугнуть зверя, громко разговаривали, причмокивали, пытаясь подманить медведя, и даже кричали, как кричат каким-нибудь дворнягам:
– Бугорок, сюда! Бугорок, сюда! На! На!..
А кок спускал кусок за куском вывалянное в толченых сухарях мясо, и медведь с аппетитом уплетал его, задирая после каждой проглоченной порции морду и ожидая новой подачки.
Миша Беркутов и на этот раз рассмешил и удивил всех. Когда кок скормил все мясо, Миша спустил за борт вскрытую банку сгущенного молока. Пока банка осторожно опускалась вниз, покачиваясь, раздавались недоверчивые и даже насмешливые замечания.
– Тоже удумал, чудак человек, медведя на молочную диету перевести!
– Ты, Миша, винегретиком его попотчуй!
– Правильно, пусть отвыкает от мяса, надо перевоспитывать хищников...
А хищник жадно потянулся к банке сгущенки, словно это было давно знакомое лакомство, захватил его лапами и с видимым удовольствием, благодарно урча, начал вылизывать тягучую сладкую жидкость.
– Хищник-хищник, а лакомка...
– задумчиво произнес боцман.
Когда медведь вылизал банку дочиста, Сенюшкин перехватил у Миши бечевку и, ухмыляясь, сказал:
– Дай-ка и я попотчую хозяина Арктики.
Он поспешно вытянул звякавшую о борт банку, отчего медведь при каждом звуке испуганно вздрагивал, и наполнил ее светлой жидкостью.
– Хулиганить, Иван, вздумал?
– грозно надул усы боцман.
– Какое же это хулиганство?
– начал оправдываться Сенюшкин, бережно опуская банку.
– Я разве не понимаю? Ведь это самый безалкогольный напиток, в нем спирту-то всего с наперсток.
– Все одно баловство, - ворчал боцман и хотел было перехватить бечевку у Сенюшкина. Но банка уже опустилась достаточно низко, и медведь, крепко ухватив ее лапами, начал пить, запрокидывая голову.
Все невольно засмеялись.
– И медведь, оказывается, выпить не дурак, - радовался своей проделке Сенюшкин.
Зверь резко оттолкнул банку, обиженно рявкнул и отчаянно замотал башкой. Видно было, что ему очень не понравилось угощение.
– Ты что же, чистым его угостил?
– схватил Сенюшкина за воротник боцман.
– Разбавил, Петрович, честное слово, разбавил, - уверял штурвальный.
– Чего же зверь гневается?
– не отступал боцман.
– Кто его знает, не распробовал еще...
– отвечал Сенюшкин.