Бухта Туманов
Шрифт:
Сухощавое лицо Никуленко с широким, облупленным от загара носом было сосредоточенно. Он достал кожаный кисет, закурил, продолжая думать и, по своему обыкновению, ничего не говоря.
День разгорался. На берегу слышались голоса. По дороге, идущей к бухте, катили грузовики, быстрым шагом маршировал взвод матросов… Начинался боевой, трудовой день. А они топтались без толку. Синицыну начинала надоедать вся эта история. Для очистки совести он предложил товарищу: пусть тот обследует южный берег бухты, а он, Синицын, осмотрит северный. Встретятся на Черной сопке, возле покинутой фанзы корейца.
— Через час возле фанзы.
Он обогнул северный берег бухты и, ничего не обнаружив, повернул назад и начал подниматься по знакомой тропинке на Черную сопку. В условленное время он подходил к фанзе Пак-Якова.
Фанза уже несколько дней пустовала. Недавно Пак-Яков приходил за своей бадейкой, которую забыл. Он жаловался Синицыну на старость, на то, что трудно становится работать, и приглашал к себе на новоселье.
Синицын постоял возле фанзы, оглядываясь, не идет ли Никуленко, постучал о ветхую деревянную трубу позади фанзы и заглянул внутрь покинутого жилья. В фанзе было темно. С трудом он различил низенькую печь с зияющей дырой в том месте, где прежде был вмазан котел, длинную лежанку — кан, сломанное корытце.
Часы показывали половину одиннадцатого, а Никуленко не было. Сейчас Синицын испытывал уже настоящее раздражение против этого упрямца, из-за которого потерял столько времени. Он вышел из фанзы, постоял еще немного и, решив больше не ждать, пошел обратно.
Вернулся Синицын в самый раз: нужно было поехать в штаб укрепрайона. В район шел катер (другой связи, кроме как по морю, еще не было), и Синицына ждали. Наскоро сменив чехол на фуражке и подворотничок, он взбежал по сходням на катер и сел рядом с мотористом, заботливо подвернув полы кителя.
Когда катер вышел из бухты и начал заворачивать на север, Синицын оглянулся. Слева поднималась голая, мрачная вершина Черной сопки. Некоторое время он всматривался в том направлении, приставив руку козырьком к глазам. Ему показалось, что он видит человека на вершине сопки. Может быть, это Никуленко? Разглядеть фигуру на таком расстоянии было невозможно, тем более что начинался туман, обычный в эту пору.
В штабе района Синицын получил пакет на имя командира, забрал почту и обнаружил, что в его распоряжении еще много времени. За обедом в штабной столовой он познакомился с начальником Дома Советской Армии и Флота, человеком здесь новым, недавно призванным из запаса.
— У вас тихо,— заметил тот,— ни светомаскировки, ни воздушных тревог. Благодать!
— Не сказал бы,— возразил Синицын, испытывая чувство досады на этого свежеиспеченного моряка, который, впрочем, говорил именно то, что часто говорил сам Синицын.— Не сказал бы!
— А что? Какие-нибудь новости? — полюбопытствовал собеседник.
Синицын неопределенно пожал плечами:
— Наше дело такое… океан, граница! Так что…— Он не договорил и холодно попрощался, довольный, что осадил этого интенданта.
Синицын давно не был в районе и замечал много перемен: новое здание ДОСААФ, городок Дальстроя с рядами новеньких бараков, крытых парусиной, авторемонтную мастерскую. Внизу, у пирсов, стоял под разгрузкой большой пароход, за ним — второй. Дальше теснились рыбачьи шаланды. На берегу сушились сети.
А в море шла своя, знакомая Синицыну жизнь: два торпедных катера, раздувая пенистые «усы», шли полным ходом и вдруг поворачивали, перестраивались в строй «фронта», потом
«Да, брат, тебе это в диковинку — океан, граница… — снисходительно подумал Синицын о новичке-интенданте.— А мы этим живем!»
Оглядев бухту и утвердясь в том, что лучше ее нет, и не может быть места на земле, Синицын повернулся и пошел вверх по улице. Здесь было непривычно шумно, людно и, что особенно удивительно для моряка с далекой базы, много женщин. В переулке, возле недавно открытого госпиталя, сидели и бродили, опираясь на костыли, раненые.
Вдруг в окне госпиталя мелькнуло женское лицо, показавшееся Синицыну знакомым: «Неужели Валя? Разве она уже кончила свои курсы? Вот так сюрприз!» Он остановился и украдкой, чтобы не заметили раненые, посматривал на госпитальные окна. Но знакомое лицо больше не появлялось. Безуспешно прождав с полчаса, Синицын побрел на берег.
ПЕСЧАНЫЙ БРОД
Возвратившись в свою часть, он первым делом спросил о Никуленко. Но никто не видел юношу с тех пор, как он расстался с Синицыным. Митя не вернулся и к утру и к вечеру следующего дня. Его искали по всему берегу бухты, на Черной сопке, заглянули в пустую фанзу Пак-Якова. Лейтенант словно в воду канул.
Происшествие вызвало немало разговоров. Сопоставляли недавнюю ночную тревогу, следы у ручья, обрывок ремня, найденный Никуленко, с его непонятным исчезновением. Некоторые готовы были поверить, что в бухте творится неладное. Но большинство моряков считали, что лейтенант Никуленко найдется. Не такой он человек, чтобы пропасть.
— Явится как миленький,— уверял Евтушенко, который никогда не огорчался.
Капитан Пильчевский ничего не говорил. Изредка он потирал рассеченный шрамом подбородок, что было у него признаком раздражения. В самом деле: среди бела дня, без всякой видимой причины исчезает офицер, безупречный во всех отношениях. Что это значит?
О происшествии уже было доложено командованию и извещены пограничные власти. Сейчас у капитана находился начальник ближней погранзаставы — высокий усатый лейтенант Бурков, приехавший специально по этому случаю.
— Д-да… Нехорошая история, — поморщился капитан Пильчевский, узнав от Синицына, что он расстался с Никуленко еще в девятом часу утра и что они условились встретиться возле фанзы корейца, но Синицын не дождался Никуленко.
Лейтенант Бурков тоже неодобрительно посмотрел на Синицына. Он попросил держать его в курсе событий и уехал к себе на заставу.
Утром следующего дня на морском берегу, у подножия Черной сопки, была найдена фуражка Никуленко. Дело начинало выглядеть скверно.
Синицын, мучимый тревогой за товарища и считая себя виновным в том, что оставил его одного (хотя никто его не винил), попросил у капитана Пильчевского разрешения отправиться на поиски. Прежде всего он хотел осмотреть Черную сопку и фанзу. Одно обстоятельство — вначале он не придал ему значения и даже не рассказал никому — теперь его особенно смущало: то, что, проходя на катере мимо сопки, он как будто видел человека на ее вершине.