Букашко

Моисеев Владимир

И вот теперь товарищ А. нервничал.

— А знаешь ли ты, Григорий, что такое коммунистическая идея? — обратился он ко мне.

— Гм?..

— Настоящая коммунистическая идея, не подпорченная оппортунизмом или ревизионизмом? Выдержанная в духе генеральной линии партии, не допускающая отклонений ни вправо, ни влево. Живая, официально одухотворенная признанными гениями человечества…

— О-о…, — сказал я.

— Коммунистическая идея — это, брат, такая штука…

Я зашуршал страницами энциклопедического словаря. Товарищ А. вынужден был продолжать.

— Коммунистическая

идея — это, брат, такая вещь, что о ней без восторга ничего и не скажешь. Это, Григорий… У меня просто слезы наворачиваются на глазах, когда я думаю о том, что же такое коммунистическая идея. Это… ого-го! Вот, что это такое…

Я продолжал листать свою книжищу.

— А теперь, Григорий, когда я тебе все рассказал и разъяснил, пойди и законспектируй мои слова. Подготовь мне справочку страниц на пятьдесят-шестьдесят, больше не надо.

*

Справочку я подготовил. Уложился в одну строку.

«КОММУНИЗМ — ЭТО СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ».

Товарищ А. выхватил листок у меня из рук (время, надо полагать, поджимало) и выбежал из кабинета, удивленно вращая глазами.

Через десять минут он вернулся. На листке появилась резолюция, начертанная синим карандашом: «Хорошо. Сталин». Впрочем, моя фраза претерпела незначительное изменение. Теперь она гласила:

«КОММУНИЗМ — ЭТО СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА».

Новые слова, надо полагать, были дописаны вождем собственноручно.

— Вот, брат, теперь это и есть генеральная линия партии, — проговорил товарищ А…

Я еще не знал, что мной совершена вторая ошибка. Есть такие люди, в присутствии которых упоминать о будущем не следует ни при каких обстоятельствах.

*

Работа над монографией о диких муравьях проходила довольно успешно. С гордостью должен сообщить, что очевидные параллели муравьиного царства с социальным устройством Союза ССР меня мало трогали, сами собой на свет появлялись главы, в которых мне удалось показать муравьиные устремления крайне отличные от человеческих пристрастий. Например, маниакальное стремление муравьев с одобрением и поддержкой относиться к особям, наделенным способностями отыскивать новые и неизведанные пути к пище. У муравьев особенно ценились следопыты и навигаторы, нацеленные на поступки и действия, недоступные нормальным особям.

Я человек слабый и увлекающийся. Подспудное влияние идеологии муравьев оказалось столь сильным, что я допустил слабину и каким-то образом (честно говоря, до сих пор не знаю, как это произошло, посмотрел, что ли, чересчур ободряюще на жаждущего поддержки ученого-самоучку?) засветился — прослыл отцом родным (защитником и меценатом) всякого рода изобретателей и прочих особ, склонных к интеллектуальному труду.

Первая реакция товарища А., когда он прослышал о моих контактах, была крайне неодобрительной. Всем своим видом он показывал, что удивлен и раздосадован, даже с укоризной покачал головой, но запрещать работу в этом направлении не стал.

— Этими людьми все равно надо кому-то заниматься, — сказал он. — И если тебе

так хочется, — пожалуйста, работай. А что им говорить, ты и сам знаешь, что я тебя буду учить.

Я и раньше замечал, что начальники редко возражают против того, чтобы работник брал на себя повышенные обязательства или дополнительные служебные функции. Они поставлены на руководящий пост, чтобы не допускать обратного, сознательного пренебрежения подчиненным своими обязанностями, сама по себе работа их волнует гораздо меньше.

Теперь меня часто навещали интересные увлеченные люди. Один полуглухой старичок притащил макет снаряда для салюта и обещал с помощью своего изобретения покорить мировое космическое пространство. Запомнился еще народный академик, вознамерившийся накормить картошкой со своего приусадебного участка всю страну. И, черт побери, с этими людьми было приятно иметь дело. Поразительная все-таки штука — природа, как бы ни складывались обстоятельства, всегда находятся люди, ставящие обретенный ими смысл жизни выше чувства выгоды, а зачастую и выше инстинкта самосохранения.

Можно считать, что неподдельный интерес, проявленный к этим людям, стал моей третьей ошибкой. Я перечисляю свои ошибки вовсе не для того, чтобы нагнетать напряжение в своих записках, как бы намекая на ужасы, ожидающие читателей. Нет, все гораздо прозаичнее — мои промахи привели к тому, что я, вопреки желанию, был вовлечен в странные события, потребовавшие от меня массу времени и сил, которые я был вынужден урвать от своей работы над монографией о диких муравьях. Ничего более существенного за моими словами не скрывается.

*

Во вторник меня неожиданно вызвал товарищ А… Его бледное скорбное лицо (вообще-то он довольно часто улыбался и был, видимо, от природы легко возбудим, но на этот раз на его печальном лице явственно проступала грусть и озабоченность) говорило о том, что разговор будет непрост и абсолютно секретен.

— Послушай, Григорий, — сказал товарищ А., голос его едва заметно дрожал. — Хочу с тобой посоветоваться…

— Слушаю вас…, — ответил я.

— Нельзя отрицать, что благодаря ряду довольно редких качеств, тебе удалось доказать свою исключительную полезность для нашего дела. На твоей карьере это никак не скажется, сам знаешь. Но кой-какие положительные изменения в твоей жизни произойдут. Не подумай только, что тебе удалось стать незаменимым. Это было бы слишком самонадеянно. Но… ты полезен. Мне поручили сообщить тебе это. Цени внимание, оказанное тебе, и старайся.

— Мне кажется, что я справляюсь со своей работой.

— Без сомнения. Хочу подчеркнуть, что старательность всегда приводит к успеху. С сегодняшнего дня рамки твоих служебных обязанностей будут значительно расширены.

— Я готов к этому.

Товарищ А. нахмурился.

— Не знаю, как и сказать. Я получил задание особой важности и хочу с честью выполнить его. Но мне понадобится твоя помощь. Материализм, диалектика, наука — ты же в этом разбираешься?

— Ну… в определенной степени.