Булат
Шрифт:
– На том и порешим, – ответил Афанасий и снова погрузился в чтение. Лучше так, чем грустными мыслями томиться да в ожидании время проводить.
Два дня пролетели для него незаметно. На третий всех разбудил крик впередсмотрящего.
– Земля, земля! – надрывался матрос в лоханке приделанного к мачте «вороньего гнезда».
– Земля! – подхватили на палубе.
Протирая глаза, Афанасий вылез из каюты и, опершись о борт, глянул, куда указывал матрос. Вдалеке, в туманной дымке вырисовывались очертания высокой скалы на фоне темно-зеленой полоски растительности.
– Не
– Добро утро началось, – пробормотал Афанасий вполголоса. – Ты давай найди в трюме место укромное и карту туда притащи, а я сейчас умоюсь и спущусь. Покумекаем.
Боцман кивнул. Афанасий пошел на нос, из ковшика, цепочкой прикованного к лоханке, ополоснул лицо теплой забортной водой. Прополоскал рот, в котором со вчерашнего дня будто кошки ночевали. А вроде и не пил ничего хмельного, от переживаний видать. Сплюнул за борт тягучую слюну. Утер лицо подолом рубахи и спустился в трюм. Перешагнул через храпящих мореходов ночной вахты, обошел клетки с курами и загоны, в которых меланхолично жевали сено приготовленные к закланию барашки.
Боцман расположился в дальнем закутке, под открытым по случаю жары и тихой погоды грузовым люком. Поставил на попа бочонок с водой и расстелил на нем толстый пергамент с картой. Была она не очень подробна, так и зияла белыми пятнами. Зато украшений в виде навигационных звезд, дующих ветрами толстощеких младенцев и бородатых Посейдонов с трезубцами на ней было в избытке.
– Ну, чего у нас тут?
– Плохо все, господин. Если так смотреть, чтоб север был тут, – боцман повел пальцем по карте, то единственная земля по левую руку – остров Сокотра.
– Значит, по правую руку у нас полуостров Аравийский располагается, а по левую, за островом тем, – Абиссиния, земля людей, ликом темных?
– Как есть.
– И куда нам подаваться, по-твоему?
– Я б ни туда, ни туда не подавался, господин, – ответил боцман. – Про остров этот говорят – место проклятое, оттуда никто не возвращается. Рассказывают, что дикие люди там живут, всех убивают. А может, и чудища какие. В Эфиопию соваться тоже не хочется, оттуда выбирались, но не все и не без приключений.
– А может, в Аравию? Там, вроде, нормальные люди живут?
– Жить-то живут, да где? Ближе к морю Средиземному. А этот берег весь на многие дни пустынный. Песок один. Сгинем.
– Так зачем нам приставать вообще, корабль развернем и в обратный путь тронемся? – удивился Афанасий.
– Не выйдет, – вздохнул боцман. – Вода на исходе. Не так много мы ее с собой взяли, на индийском-то берегу везде набрать можно. Дня на три всего запасов и хватит, а плыть семь-восемь да и то при попутном ветре.
– Да, – Афанасий задумчиво почесал в затылке. – Больше трех дней человек без воды не протянет. Выходит, в Эфиопию править надо?
– Да, господин, иначе никак.
– Ну что ж, вели кормчему… ну, рулевому поворачивать за остров потихоньку. Да мористее держитесь, а то вдруг у чудиков с острова лодки есть большие.
– Это понятно, – кивнул боцман. – Вы б, господин, поговорили с капитаном, чтоб он в курсе нашей затеи был.
– Думаешь, стоит? Может, пускай пока в каюте лежит и не знает ничего?
– Пороть линьком на баке не вас будут.
– Точно, не меня, – улыбнулся купец.
– Вот потому и прошу, смилуйтесь, господин.
Афанасий снова почесал в затылке, пытаясь понять ход мысли боцмана, но, так и не поняв, махнул рукой.
– Ладно, поговорю.
Боцман кивнул, подпрыгнул, ухватился за края люка и вытянул тело на палубу. Афанасий отправился к капитану. Подошел к двери тесной каморы. Постучал костяшкой пальца. За дверью завозились, но голоса не подали. Постучал сильнее. В этот момент таву качнуло, дверь приоткрылась. Не заперта значит, только подперта чем-то. Афанасий приналег всем телом. По полу отъехал небольшой, но тяжелый сундук. Купец переступил порог. Сморщился от вони.
Капитан на узкой койке, приделанной к стене, вытянувшийся и бледный, как мертвец в гробу. Рядом стоял медный таз с кровавыми тряпками и бурыми сгустками на дне. Похоже, он перевязывал себя сам, никого из команды к себе не допуская. Рядом табурет, у забранного слюдой иллюминатора узкогорлый кувшин в веревочной петле. Ничего, кроме сундука, что подпирал дверь, и пары свертков под кроватью в каюту не помещалось. Над всем этим витал запах гнили, испражнений и давно немытого тела.
Поморщившись, Афанасий склонился над изголовьем.
– Э-э-э, любезный, нам бы к берегу пристать надо. Воды набрать, то се.
Капитан не ответил. Даже не пошевелился.
– Любезный? – купец отвернулся, чтоб не шибал в ноздри кислый дух и потряс капитана за плечо.
Тот шевельнулся, разлепил веки и непонимающим взглядом уставился на Афанасия.
– Говорю, пристать нам надо к берегу. Добро даете?
Ни слова не говоря в ответ, капитан поднял худую руку с синими нитями вен и нежно погладил по щеке не успевшего отстраниться купца.
– Тьфу, пропасть, – сплюнул тот в таз, потирая щеку.
Прикосновение капитана было холодным и скользким. Будто снулой рыбой по лицу мазнули.
Видимо, на это движение ушли все силы немощного. Он уронил руку и закрыл глаза, затих, будто преставился. Афанасий вынул из петли кувшин и потер о рукав медный бок. Поднес заблестевшую поверхность к губам капитана. Она немного затуманилась. Жив, слава Богу, но в таком состоянии, что не лучше мертвого.
Он-то думал, вдруг на поправку идет капитан, а тот – совсем никуда. Значит, все так и остается, как было: самый главный человек – боцман этот с рожей бандитскою да повадками вкрадчивыми. На словах-то «господин, господин», а на деле-то как захочет корабль под свою руку взять… Я-то и не против, да ему вдомек ли? Полоснет еще по горлу во сне и спровадит за борт. А мореходам все равно кого хоронить. Нельзя им говорить, что при смерти капитан, пусть думают, что скоро поправится, тогда и его, купца, глядишь, не тронут.