Бульдог
Шрифт:
Не смог. Бурову отчего-то стало стыдно и противно. Он хочет жить, он готов терпеть, страдать, бороться, что-то доказывать себе и остальным. Он ко всему этому готов. А вот этот напуганный мальчик нет. Сергей остановил лошадей, уже бежавших по старому следу. Отпустил Петра, но против ожиданий тот не убежал, а внимательно смотрел на странного мужчину, который неловко перевалившись выбрался из саней.
— Прости меня мальчик. Правильно молва говорит — на чужих плечах в рай не въедешь. Езжай своей дорогой. С Богом.
— А ты?
— Не знаю. Как Господь повелит,
— Поехали со мной.
— Нет.
— Почему? Ведь там хорошо. Там не может быть плохо.
— Скорее всего ты прав. Но если я поеду с тобой к твоей сестре, то обратной дороги мне уже не будет, а здесь… Здесь возможно все. Даже если придется ждать слишком долго, здесь есть надежда.
— Но там все плохо. Там предательство, интриги, боль. Там все лгут. Что там хорошего?
— То чего нет ни в раю, ни в аду. То, что длится не вечность, а краткий миг. Там жизнь, парень. Там боль, там кровь, там грязь и смрад. Но только там мы живем по настоящему и узнаем себе цену. А рай или ад, это уже итог. Это вечность. Это то, чего ты заслуживаешь за деяния свои. Но свершить их ты можешь только будучи живым.
— Меня там все только предавали, лебезили, пресмыкались, а сами за спиной делали то, что им было угодно. А то и вовсе, заставляли делать то чего я не хотел. Все, до единого.
— Разве не было того, кто был бы тебе верен, кто любил бы тебя от чистого сердца?
— Только Наталия.
— Сестрица?
— Она.
— Сколько тебе лет?
— Четырнадцать.
— Эх молодость. Ты еще ничего не видел, парень. Тебе просто не повезло повстречать тех, кто по настоящему тебя полюбит и никогда не предаст.
— А ты? Если бы ты поехал со мной? Ты бы меня не предал?
— Нет, парень.
— Мне так многие говорили, но все врали.
— Может им ты дал не так много. Как можно предать того, кто подарил тебе второй шанс для жизни? Может такие и есть, но это не мое.
— И я должен тебе верить?
— А ты веришь, что если бы я не остановился, то мы непременно вернулись бы к тебе?
Парнишка задумался. Меж бровей пролегла столь неестественно смотрящаяся на таком молодом лице морщинка. Губы сжались в тонкую линию. Он словно прислушался к своим ощущениям.
— Верю.
— Но я этого не стал делать, не так ли. Я решил остаться в этой пустоши, и пожелать тебе счастливого пути, по твоему выбору. Так что, можешь не сомневаться — ТАМ у тебя будет хотя бы один, кто никогда и ни за что не предаст. И еще. Только там, ты сможешь воздать всем, кто был рядом с тобой по заслугам, а не беспомощно наблюдать за ними и грызть от отчаяния ногти. Но сейчас ты должен сам решить, по какому пути ты пойдешь. Их у тебя два и оба открыты. Один несет боль и труды, но позволит все расставить по своим местам. Второй несет покой и любовь сестры, но не позволит тебе сделать ничего.
— Садись, — вдруг решительно произнес Перт, после продолжительного раздумья.
— Я не поеду к твоей сестре, парень.
— А мы не к
Буров быстро взобрался в сани и устроился рядом с молодым императором. Жаль, не его мерс, ноги не вытянуть. Ну да ничего, как-нибудь.
— Держи, — Петр протянул ему вожжи, предлагая править.
— Нет, парень. Решение твое. Тебе и вожжи в руки.
— Я боюсь, что отверну.
— Решать тебе.
— Ты правда не предашь?
— Ни за что.
— Господи, спаси и помилуй, — парнишка истово перекрестился, как могут только верящие искренне, всем сердцем и душой, — Н–но!!! Пошли, залетные!!!
Лошади пошли разом и очень быстро набрали скорость. Холодный морозный ветер обдал тело, с легкостью забираясь под одежду и заставляя поежиться. Буров глянул на Петра. Как видно и тому сейчас было холодно, но вид решительный. Упрям. Не отвернет.
Вдруг, на смену морозному, чистому воздуху пришла духота. Только что мерзшее тело обдало жаром. На смену белой пустоши пришла непроглядная, пугающая и молчаливая мгла.
Ну вот. А как было хорошо. Теперь опять эта боль, выворачивающий кашель, жар, зуд в язвах, которые никак нельзя трогать, чтобы не стать полным страшилищем (так медикус сказывал). А еще, все эти лицемеры. Даже Лизка, змея подколодная. Не станет открывать глаза. Не хочет он ничего. Пропади все пропадом. Хочет к Наталии. Не нужен он тут никому. Не любит его никто. А ведь он всем старался раздать свою любовь, одаривал ею щедро без раздумий.
Что это? Что-то прохладное капнуло на закрытое веко, заставив его слегка вздрогнуть. Вот еще. Только на этот раз на губы. Всхлип? Еще один. Никак рядом кто-то плачет? Лизанька, так ты все же убиваешься обо мне! Радость моя ненаглядная!
Петр резко открыл глаза, но тут же поспешил зажмуриться. Все было по прежнему, стояла ночь и свечей в его спальне не прибавилось, в этом он был абсолютно уверен, да только свет все одно стеганул по глазам. Переждав пару мгновений, он снова их открыл. Сначала были разноцветные круги, потом взор прояснился. В нос ударили такие знакомые запахи, правда сейчас в основном это были ладан и воск, не самые приятные, ну да и Бог с ним, еще совсем недавно он вообще ничего не чувствовал.
А где Лиза? Он повел взором и даже нашел в себе силы повернуть голову, чтобы иметь возможность как можно большего обзора. Но комната была пуста. Нет, не так. Здесь не было никого из тех, кого бы он хотел видеть. Вместо этого вжавшись в стены, по сторонам спальни, с выпученными от ужаса глазами и мелко крестясь — замерли холопы. Двое мужиков в смешно сидящих на них ливреях немецкого покроя и две бабенки. Никак приведение какое узрели.
А глаза-то у всех на мокром месте. Не иначе как слезы лили, пока испуг не пришел. Теперь-то не плачут. Теперь даже как дышать позабыли. Ох и умора. Вот не было бы так хреново, обязательно оборжался бы. А Лизы нет. Да и хрен бы с ней. Горло першит так, что спасу нет.