Булгаков
Шрифт:
Книппер. Пил?
Качалов. Я? На спектакле? Ты же меня знаешь — мои железные принципы. После спектакля — хоть залейся. Но перед — никогда в жизни!
Книппер. Пил!
Качалов. Вырви мое сердце — твое право! Но не обвиняй меня, ибо я абсолютно трезв! Я свою норму знаю.
Книппер. Это ты сейчас со страху протрезвел.
Качалов. Да не в этом дело! Не в этом! Все из-за той суматохи. Нельзя в театр пускать посторонних.
Книппер.
Качалов. Что? (Пауза). Да нет, не было никого. Только Саша Фадеев. Да и тот исчез. Чертовщина какая-то. Был и исчез.
Из громкоговорителя:
Помреж. Первый звонок!
Книппер. И как мне теперь играть, как мне играть дальше? Я буквально плыла на волне внутренней сосредоточенности, зал слушал меня в таком напряжении. А мне казалось, что я прикасаюсь к чему-то священному, самому прекрасному. И внезапно — тишина. Знаешь, сколько эта тишина длилась? Вечность! Тысячи лет!
Качалов. Убей меня сейчас, ну убей! Ведь того, что случилось, не вернуть! Что бы я ни делал!
Книппер. Будь жив Константин Сергеевич, ты бы ни за что себе такого не позволил! Этика! Именно в этом и состоит этика! Кто допускает подобное поведение, не уважает ни себя, ни свое ремесло.
Книппер выходит, собравшиеся было зеваки исчезают. Качалов кричит ей вслед.
Качалов. Знаю, знаю, этика! Убить себя готов!
Встает, обращается к Ольге.
Звук в моей уборной почти не слышен. Должно быть, что-то не в порядке… а этот в буфете хрипит как не знаю что… впрочем, хватит об этом!
Ольга. Я передам мастерам.
Качалов. Да, мастера, каких поискать! Разве не мог этот Андрей добежать до моей уборной? Раньше-то ничего ведь не было, всех этих аппаратов, сооружений, изобретений, громкоговорителей, черт знает чего! Помреж прибегал и стучал: прошу, мол, на сцену. А теперь… никто задницей не пошевелит.
Ольга. Василий Иванович!
Качалов. Прошу прощения, Ольга Сергеевна. У меня аж руки трясутся. Я сильно разнервничался.
Из громкоговорителя:
Помреж. Был второй звонок.
Качалов. Вот — прошу! Я же говорю — сидит себе и покрикивает, как на каторжников. И эта тоже хороша! Воспитывать меня взялась! Чтобы я и не знал, что есть этика. Чехова замучила. Станиславского замучила, теперь моя очередь. Один раз за пятьсот с лишним представлений… нет, она больше не должна играть эту роль. Это становится смешно. Ну, не успел… отвлекся на мгновение и не успел.
Берков. А у меня получилось. В последнюю секунду, и все же успел.
Качалов.
Берков. Знаю. Прекрасная роль. А тот иностранец, разрешите узнать, это кто?
Качалов. Какой иностранец?
Берков. Тот, что с вами выходил, когда я вторично о пластинках напоминал. Тут с вами стоял. Еще стакан держал.
Качалов. Ермолай, разве тут кто-нибудь был? И еще пил со мной?
Ермолай. Что-то не припомню.
Берков. Ну как же! Ты же сам говорил — какой-то делегат или консультант.
Ермолай. Здесь?
Берков. Гердман, Ольдман или еще как-то. Говорил, что немец. Звонил еще Ольге Сергеевне.
Качалов. Вам что-то померещилось, товарищ Берков. Я во время спектакля не пью. Никогда и ни с кем.
Выходит.
Берков. Ольга Сергеевна, он же звонил к вам в контору.
Ольга. Вотан Вольдман? Да ты что, Павел! Наверное, начитался разных глупостей. Вотан — это древнегерманский верховный бог.
Пожимает плечами.
Что мне теперь писать в отчете?
Выходит.
Берков. Ермолай, я ничего никому не скажу. Был здесь кто-нибудь или не был?
Ермолай. Не помню.
Берков. Ты уж извини, зря я тогда пугал тебя этой твоей больной печенью. Ты на меня обиделся, а то была просто… ну такая литературная фантазия.
Ермолай. А врач-специалист — тоже фантазия?
Берков. Тоже.
Ермолай. Вот видишь — специалист фантазия и консультант фантазия.
Берков. Но я же его видел! Видел!
Ермолай. Кого?
Из громкоговорителя:
Помреж. Был третий звонок. Начинаем четвертое действие.
Затемнение.
Сцена 5.
Лубянка, та же комната. Освещение как для допроса. Правдин вводит Эрдмана.
Правдин. Садитесь.
Усаживает Эрдмана на табурет, сам стоит во мраке. Долгая пауза — молчит Эрдман, молчат допрашивающие. Эрдман кашляет. Шиваров включает небольшую лампу над папкой с делом Эрдмана. Открывает папку и начинает петь.