Булкинъ и сынъ

Стрешнев Дмитрий

Я вышел.

Линотипист-печатник Порывайло стоял в коридоре, показывая всем готовую строку набора и говорил:

– Гарт - тово... туды его! Раковину дает.

– Семен Семеныч, к самому, - сказал я.

Он закивал, торопясь.

– Гарт, говорю, дрянь, - сказал он мне.

– Да-да, - согласился я, - раковину дает.

Порывайло еще раз кивнул и с образцом "туды его" пошел к кабинету.

Я тоже пошел было, но отовсюду выскакивало столько знакомого народа, что в конце концов меня остановили. Это была "ремингтоновская барышня" Зиночка,

завитая мелким бесом, в блузке цвета перванш, как манная каша, размешанная с джемом.

– Здравствуйте, Петр Владимирович, - сказала она, раскинув на меня глазищи.

Мне было приятно ее видеть, я даже отметил про себя эту встречу, как счастливую примету: повезет.

– О чем это вы так долго говорили с Иваном Гавриловичем?

– Так...
– сказал я.
– Проза. Просил прибавить к жалованью.

– Неправда, - сказала Зиночка со всей силой двадцатипятилетнего кокетства.
– Я заглядывала: вы сидели такой важный... Вас повысят, да?

Я поглядел в голубые глаза, где навсегда приютилось ожидание маленького, тихого счастья у розового абажура.

– Меня сделают генералом, а вас я возьму в генеральши, -сказал я, строя пальцами буку.

– Хи!
– сказала Зиночка.
– Вы шутите, ах вы какой!... Я все равно у Буза выспрошу.

Она качнула плечом я ля фам трэ зэндепандант и вежливо ушла, такая же мило-глупенькая, как прочие, но симпатичненькая, что встречается реже. Когда получу три тысячи, прикинул я, возьму ее в жены... в содержанки... нет, просто пофлиртую. Перчатки, чулки, извозчик, обед с вином на двоих... Тридцатка в месяц максимум... Да, просто пофлиртую.

На прощание я обошел родной "Голос", начав со старого хранителя кредитных сокровищ Никодимыча. Бухгалтер, корректорская, отдел репортеров с продавленным дежурным диваном в пупках, наборная - всё вплоть до подвального узилища, где с ревом и громом ("Пшшш - гррррым!") рвалась с катков плоскопечатная машина "Бауэрбахъ"... К концу пути я утонул в сентиментальных чувствах, как муха в сиропе.

Когда я вышел, Васька Беспрозванный вдруг снова появился непонятно откуда - точь-в-точь Мефистофель в "Фаусте", обернувшийся из пуделя.

– Петр Владимирович!
– прокурлыкал он ласково, словно совращал курсистку.

– Эх, Василий!
– сказал я, кладя ему руку на плечо, сутулое от тягот борзописания.
– Вот так... Трам-пам! Прощай, мой табор!

– Петр Владимирович, я сойду с ума от любопытства, - простонал Беспрозванный, - Я же чую... чую...

– Не сойдете. Пишите про вокзал.

– Петр Владимирович! Не издевайтесь над коллегой.

Вдруг я увидел: на мутных часах под крышей стрелки подбирались к нужной цифре. Пора собираться к Хряпову.

– Виноват!
– сказал я.
– До встречи. Адьё!

– Всё равно узнаю!
– гадко крикнул вслед Васька.

Я махнул рукой.

4.

Я вошел, когда часы в хряповском кабинете простонали пять раз.

– Вы пунктуальны.

– Точность - вежливость королей и заговорщиков.

Он заставил себя не поморщиться.

– Вещи у вас с собой?

– В прихожей - чемодан.

–

Отлично. Степан, отнеси вещи господина Мацедонского в комнату. В какую - знаешь! И не беспокой нас, нужен будешь - позову... (мне) Могу я считать, что вы согласны?

– И я и мой чемодан в вашем распоряжении.

– Хе!
– сказал Хряпов почему-то совсем как Зиночка.
– Шутите... Позвольте, уважаемый Петр Владимирович, прежде всего представить вам...

На диване сидел пухлый человек, основными приметами которого были щедрый греческий нос, усы, глубокие и темные эгейские глаза и полосатые носки.

– Михаил Ксантиевич Фундуклиди, - объявил Хряпов.
– Мой доверенный сыщик.

"Личный детектив",-поправил я про себя домотканный слог хозяина, ощущая превосходство человека, читающего современные заграничные романы.

Грек вскочил (диван радостно вздохнул) и после наших обоюдных кивков деловито сказал:

– Надеюсь, за вами не следили?

– Видите ли, господа, - сказал я, - Савватий Елисеевич... господин Федюкиди...

– Фундуклиди.

– Виноват-с... Видите ли, я долгое время работал в отделе происшествий и уголовной хроники. Вы, я полагаю, слабо знакомы с газетным делом. Любая газета, не имеющая в наше время отлично осведомленного уголовного отдела, похожа на пресный пирог: она засохнет, не вызвав аппетита. Читателю нужны изюмины, которые можно со вкусом разжевывать, пуская слюни ужаса. Поэтому уголовные газетчики, гоняясь за своим хлебом насущным, сами стали, можно сказать, заправскими бандитами и отличаются от настоящих лишь тем, что грабят не ценности и деньги, а события. Они могут лазить по водосточным трубам, спрыгивать с поездов и открывать хитроумные замки... Я по пути сюда два раза менял извозчика и пришел с черного хода.

– Петр Владимирович - человек опытный и храбрый, отлично стреляет, вставил Хряпов.

– Да, да, - отрывисто крякнул детектив.

Губа у Фундуклиди изогнулась от обиды, он громко задышал, как балаклавский контрабандист в участке. Потом он подошел к столу и выхватил из коробки черную сигару. Он закурил; глаза его сверкали.

– Что ж, господа, присядем к столу?
– предложил Хряпов.

Мы приняли предложение и уселись, наполненные важностью, как будто три государя собрались решать судьбу мира.

После паузы Хряпов сказал:

– Для начала, господа, предлагаю утвердить наши отношения, подписав контракты. Я их уже подготовил, - он достал из широкого кармана халата сложенные листки, держа их двумя пальцами, каждый из которых венчал перстень с благородным камнем... Развернул, просмотрел и передал нам.

"Я, нижеподписавшийся такой-то..." - говорилось в контракте; далее следовало, что я, нижеподписавшийся, поступаю на службу к Хряпову Савватию Елисеевичу в качестве телохранителя сроком на месяц и обязуюсь быть всегда при охраняемой особе. Также оговаривалась сумма неустойки (тысяча рублей), которую в случае нарушения контракта пришлось бы выплачивать. Документ был заверен печатью нотариуса и подписью самого Хряпова. Каждый контракт был составлен в двух экземплярах.