Бурелом
Шрифт:
Погостив у Левонтия два дня, Илья стал собираться домой. Глаша решила проводить отца до смолокурни.
— Тятенька, если придет Савелий, шибко-то его не гоните. Все же он не плохой человек. — Опустив глаза, Глаша стала теребить концы платка. — И жалко мне его, но от того старого пса нет житья. Еще прошу тебя, тятенька, как учуешь, что Василия берут в солдаты, заранее мне весточку подай. Передай мамоньке земной поклон, — Глаша повернулась к отцу. — Не суди меня, тятенька, — и горько заплакала.
Губы Ильи
— Я виноват во всем, а не ты. Не устоял... — Поцеловав на прощанье дочь, Илья взял вожжи. — Оставайся с богом.
Телега скрылась из вида. Тяжело вздохнув, Глаша побрела к кордону.
Потянулись однообразные дни. Утром управа со скотом, днем копка огорода. Подоив вечером корову, Глаша, поужинав, уходила в отведенную ей маленькую горенку. Так прошел май.
В это время события в сычевском доме развивались бурно. После тщетных поисков жены Савелий запил. Не раз Митродора уговаривала сына бросить пить, каждый раз Савелий обещал исправиться и вновь напивался. Лукьян ходил мрачнее тучи.
— Проворонил жену, растяпа, — говорил он понуро стоявшему перед ним Савелию. — Убежала. Эх ты, дохлятина.
— Тятя, зачем такие слова? — Савелий ударил себя в грудь. — Ведь с Гликерией мы жили дружно. Зачем возводишь напраслину? Просил у тебя раздела, не дал. Может, через это ушла Глаша. Христом богом прошу — отпусти меня в отдел, имущества не надо, зато верну жену, верну спокой своей душе, брошу пить. — Савелий опустился перед отцом на колени. — Не погуби!
— Слизняк! — Лукьян пнул ногой Савелия и, не глядя на распростертого на полу сына, вышел.
Вечером, сидя в кабаке, Савелий жаловался своему собутыльнику — известному в Косотурье забулдыге Спирьке:
— Спиридон, мужик я али нет?
— Мужик, мужик, — охотно соглашался Спирька, поглядывая на бутыль.
— Ежели я мужик, почему мне отец раздела не дает? Сейчас вот приду и скажу ему: «Тятенька, если благословления на раздел нет, позвольте взять вас за грудки и потрясти как следоват».
Спирька схватился за бока:
— Ха-ха-ха! Взять Лукьяна за грудки и потрясти, — повторил он, задыхаясь от пьяного смеха. — Гы-гы-гы! Да тебе таракана не раздавить. Куда там орла, как Лукьян!
— Спиридон, и ты смеешься надо мной! — Савелий обхватил голову руками. Затем поднялся и, пошатываясь, глядя через голову Спирьки в темный угол кабака, где сидели какие-то подозрительные личности, заговорил глухо: — Что ж, смейтесь над Савелием Сычевым. Смейтесь... — Савелий, опустив голову, постоял в раздумье и вяло опустился за столик. — Бутылку смирновской, — сказал он буфетчику более спокойно.
Из кабака его увел знакомый мужик.
После ухода Василия с заимки Феврония долго еще лютовала над домашними. Досталось и Изосиму.
— В степи гололед, кормов близко нет, кони
Изосим оправдывался:
— Надо бы лошадей сразу на ток перегнать, соломы там хватит, да и сено близко.
— Надо, надо... А почему не перегнал?
— Кто думал, что будет гололедица, — развел руками Изосим. — Лучше хотел сделать.
— Ладно, хватит, — Феврония прихлопнула рукой по столу. — Запрягай иноходца и поезжай за соломой. К утру чтоб была доставлена к месту тебеневки.
Изосим вышел. Мысли Февронии вернулись к недавним событиям. «Какая беда, что ударила Калтайку? Пусть знает хозяйскую руку. И нечего было вмешиваться Василию. Подумаешь, защитник нашелся. Теперь, поди, покаялся не раз. Вернется... — Феврония прошлась по комнате. — Ему ли не жилось у меня? Сыт, одет, что еще надо?» — Остановилась у окна, посмотрела на весеннюю лужу во дворе, где лопотал что-то своей подруге нарядный селезень. Перевела взгляд на крышу амбара, на голубей, что миловались, и, скрестив руки, вновь зашагала по комнате.
Наступила ночь. Феврония долго лежала с открытыми глазами, беспокойно ворочалась, поправляла несколько раз подушки. Несмотря на холодок, что тянулся через открытую форточку, откинула одеяло.
Рано утром пошла в малуху. Там было пусто. Василий не вернулся. «Подожду денька два-три, может, одумается, придет. Андриан-то не шибко ему обрадуется. Хлеба у них не густо. Не раз еще мне поклонятся».
Но надежда на возвращение Василия оказалась несбыточной. Весь апрель хозяйка камаганской заимки не находила себе места. То проявляла бурную деятельность по хозяйству, то целыми днями сидела, укутавшись в пуховый платок, почти не отвечая на вопросы домашних. Наконец, не выдержав, поехала в Косотурье.
Встретила ее Митродора. Лукьян с Нестором были на пашне. Савелий после очередной выпивки спал в маслобойне. За чаем мать жаловалась:
— Вот уж скоро месяц как сношка опять ушла из дому. Через это Савелий и пить начал. Просил спервоначала раздел у отца. Тот не дал. Я стала говорить старику: «Отдели ты их. Может, лучше жить станут». Куда там. Как гаркнет на меня: «Не суйся не в свое дело!» Да как не соваться? Я, поди, мать Савелию-то. Жалко. — Митродора поднесла платок к глазам.
— Где сейчас Гликерия?
— У отца живет. — И наклонившись к уху дочери, зашептала: — Баяли мне бабы, что Гликерия с Васькой Обласовым живет. Не раз видели их вместе.
Не заметила мать, как побледнело лицо дочери. Феврония шумно поднялась с лавки.
— С Васькой, говоришь? — стремительно подошла к вешалке и стала одеваться. «Так вот он на кого променял мою любовь! Погодите, голубчики, я покажу вам обоим». Феврония накинула шаль и выбежала из комнаты.