Бурелом
Шрифт:
Спаянные крепкой дисциплиной, члены подпольных «пятерок» терпеливо ждали отправки на фронт. Штаб Западной армии не торопился вводить в действие полк имени Шевченко, считая его надежным резервом на случай военных неудач на фронте.
Под Новый год Прохор зашел к Васанову. Иван Харитонович только вернулся из служебной поездки в Омск.
Принял он Прохора радушно. За чаем долго расспрашивал о полковых новостях и, поднявшись из-за стола, сказал гостю:
— Посмотри, что я привез из Омска, вернее со станции Куломзино. Вышел в соседнюю комнату и вернулся, держа бережно в руках что-то аккуратно завернутое в бумагу. Развернул.
Черепанов
— Случилось так, — начал он не спеша. — Наш поезд Челябинск — Омск прибыл на станцию Куломзино на рассвете. Там пришлось задержаться, так как накануне нашего прибытия было подавлено восстание омских и куломзинских рабочих. На станции возле товарных вагонов лежали неубранные трупы куломзинских повстанцев. Нам пришлось помочь рабочим, которые переносили их в санитарный поезд. Когда мы положили на носилки одного из убитых, из внутреннего кармана его пиджака выпал бумажник. Раскрыли, и в нем оказался небольшой портрет Ленина. Один из рабочих подал мне его со словами:
— Возьми с собой и передай челябинцам, что мы не сложим оружия до тех пор, пока не покончим с колчаковцами.
Отдавшись воспоминаниям, Васанов замолчал.
Прохор не спускал глаз с портрета. Имя Ленина он услышал впервые от Кирилла Панкратьевича Красикова. Имя Ленина звучало и в далеком немецком городе Аугсбурге, где был лагерь для военнопленных, из которого освободила его Октябрьская революция. И сейчас Прохору казалось, что он связан незримыми нитями с тем куломзинским рабочим, который до последней минуты хранил портрет Ильича и, как эстафету, передал его живым. Вздохнув, Прохор поднялся на ноги.
— Спасибо, Иван Харитонович, за все. Мне пора в казармы, — и, посмотрев еще раз на портрет Ленина, вышел.
ГЛАВА 23
С тех пор как белые взяли власть в свои руки, Лукьян пошел в гору. Не лишенный мужицкой смекалки, он еще ранней весной начал скупать по деревням телят и отправлял их на Камаганскую заимку к Февронии.
— Пускай пасутся у тебя в степи. Травы тут добрые, воды хватит, а пару пастухов завсегда найдем, — говорил он дочери. — С деньгами-то у меня плоховато стало, — намекнул он Февронии на взятые ею деньги для выкупа Василия из троицкой тюрьмы. — Хошь, в компанию возьму? Дело прибыльное, бумага от военных властей насчет закупки скота у меня есть.
— Кто ее составлял? Поди, твой крючкотвор Каретин? Похоже, немалую долю барыша себе отхватил.
Лукьян развел руками:
— Не знаю, неграмотный я. Одно известно — пришлось на подмазку военных чиновников раскошелиться. Без этого в нашем деле никак нельзя.
— Войти в пай можно, — ответила Феврония, — но сначала надо бумагу поглядеть и посоветоваться со знающим человеком.
Осторожность дочери пришлась Лукьяну по душе. «А может, в самом деле объегорили меня? — промелькнула беспокойная мысль. — С Каретиным да чиновниками дружи, а камень за пазухой держи, — продолжал размышлять Сычев. — Пожалуй, без Февронии не обойтись. Как ни говори, родная дочь и деньги у ней есть, и торбаков [9] немало пасется в степи, пускай берет бумагу себе», — решил он и передал Февронии договор с интендантством на поставку скота.
9
Торбак —
Новая власть вернула ей заимку, пахотные земли, луга и пастбища, лесные колки, входившие в прежнюю нарезку; но крупный рогатый скот Феврония отбирать у мужиков не стала. Боялась — спалят заимку. Наладились отношения с отцом. Правда, привязанности к нему, как и раньше, у нее не было, но, следуя народной поговорке «свой своему поневоле друг», Феврония стала мягче относиться к отцу. Оба чувствовали, что нужны друг другу в торговых делах.
Феврония с головой ушла в хозяйство. Но каждый раз, проезжая летом мимо степного шалашика, где провела несколько сладостных минут с Василием, охваченная воспоминаниями, она долго стояла, не спуская с него глаз. Затем горестно оглядывала степь и, опустив бессильно руки, медленно брела к своему тарантасу. Приближаясь к заимке, Феврония становилась спокойнее, лицо стало, как обычно, надменным. Порой ночью она просыпалась от чувства тревоги за судьбу Василия; оно не оставляло ее и днем. Стараясь забыться, она все чаще и чаще оставляла заимку на попечение старого Изосима и уезжала в Челябинск.
Так и на этот раз. Подрядив гуртоправов гнать скот до станции, она уехала с отцом в Челябинск. Пока Лукьян занимался покупкой сена, обивал пороги ветеринарного надзора, Феврония объезжала магазины и, выбрав себе платье из кашемира, заглянула к ювелиру и, к его удивлению, не торгуясь, заплатила солидную сумму за изящный кулон с бриллиантом.
Приехала она в гостиницу под вечер. Лукьяна, занимавшего соседний с ней номер, не было. «Уехал, с каким-то господином, похоже, оба выпивши», — на вопрос Февронии об отце ответила горничная.
«Кто это может быть с ним? Скоро скот прибудет, а он в гулянку ударился, в ресторан закатился. Съездить надо, поискать. Деньги при нем большие, как бы не вытащили у пьяного».
Феврония сначала заглянула в городской сад, где был ресторан, прошлась между столиками, посмотрела отдельные кабинеты. Лукьяна не было. «Куда утянулся?» И, подойдя к ожидавшему ее извозчику, спросила:
— Есть еще в городе ресторан?
— Есть, на острове, справа от моста через Миасс.
— Поезжай.
Как и все челябинские извозчики, тот ехал не торопясь, жалуясь на дороговизну овса и сена. Февронии надоело его слушать, и, уткнув нос в муфту, она отдалась воспоминаниям. После бегства Василия из троицкой тюрьмы прекратились деловые встречи с Крапивницким, и она уехала в Камаган. Потекли однообразные дни. Правда, как-то под осень, направляясь в Троицк, на заимке сделал остановку казачий отряд. Вечером пьяный командир хотел, по выражению стряпки, подсыпаться к хозяйке, но получил такой отпор, что тут же приказал седлать коней и выехать с заимки.
Шли дни. Февронию начала одолевать скука. Когда Лукьян предложил вступить в компанию по закупке скота для армии, она охотно согласилась. Наделенная от природы холодным, расчетливым умом, грамотная Феврония оказалась хорошей помощницей в его торговых делах. Как она и предполагала, договор с интендантством был для отца невыгодным.
— Стало быть, объегорили, говоришь?
— Похоже, — коротко ответила дочь. — Вся разница в цене между живым и чистым весом скота идет военным чиновникам и ветеринарам. Немалые проценты получает и твой дружок Каретин.