Буря
Шрифт:
Все больше, и больше голосов присоединялось к этому пению, и голоса всех — и птиц, и зверей, сливались в единое и гармоничное, как сливается в единое пение морского прибоя, без различая на волны большие и малые, на отдельные брызги. Сильнэм оглядывался, и казалось ему, будто это собрание птиц и зверей, есть уже не собрание отдельных живых созданий, но, как бы единый живой организм, изливающий из себя печальную эту песнь.
Тут увидел он и Млэю — лань лежала на холме выступающем из земли метра на три, и из земли этой протягивались к ее телу некие корни, обхватывали, и в глубины свои медленно уводили. Прошла минута, другая; и вот уж не видно Млэи… но вот, на том месте, где погрузилась она, из земли потянулся росток, на глазах он поднялся в полметра, и распустился — сияющие желтизною лепестки, такие же как и многие иные бывшие на этом поле, звали подойти к себе, сказать последнее «прощай».
Тогда же смолкло пение. Наступила печальная тишина. Они подходили к цветку по одному. А время теперь текло как-то по иному — как во сне, когда краткий его промежуток умещает в себя многие-многие события, но события эти и не кажутся стремительными — текут они плавно; в общем, не объяснить это привычными нам понятиями — так и на этом поле время приняло какие-то удивительные формы, и Сильнэму казалось, будто одно лишь мгновенье печальное минуло, и, в то же время — и целые часы…
И он подошел к цветку, и упал перед ним на колени, к лепесткам его губами прильнул, и тут услышал в голове тихий-тихий шепот: «Я прощаю тебя… Люблю тебя… Прости и ты их всех…» — и он понял, что это дух этой лани, еще не покинувший этот мир, еще шепчущий последние прощальные слова всем тем, кто прикасался к ее лепесткам — обращается и к нему, к убийце своему; молит, чтобы он простил всех тех. И все бывшее с ним в последнее время: живое печальное облако, Вероника (особенно-то Вероника — вспомнил он про любовь ее, когда сказала лань и ему «люблю») — и вот уж жжение в его груди появилось, и вот страстно захотелось покаяться перед всеми; и он долго стоял прижавшись к этим лепесткам, слыша это нежное, подобно бабочке порхающее в его голове: «Прощаю…Люблю…».
Но, когда он все-таки оторвался от лепестков, и, поднявшись, быстро огляделся, то понял, что негоже нарушать своими признаньями эту печальную тишину, и он решил подождать немного, и отошел в сторону, а там уж, через совсем немногое время, решимость его пропала. Он смотрел на них, в такой горести пребывающих, и понимал, что все это из-за него, и понимал, что, ежели признается, тогда не миновать ему жестокого наказания. И пробормотал он про себя: «Судить меня станете?! Да кто вы такие!.. Все вы в благодати пребывающие, где вы были во время всех моих мучений?!.. Вы мне на помощь не пришли, так я вас и презираю, и суд ваш презираю; и мстить не перестану, потому что выше всех вас, к благодати привыкших!..»
Прошли мгновенья иль часы, и церемония была закончена. Процессия направилась к парку, и тогда с неба на спину льву слетел снегирь — а уж кого-кого, а снегирей в этом царстве Сильнэму еще не доводилось видеть. Вот, что говорил он льву:
— Беда. Идет войско несчетное, рать несметная… К нам, к нам идут, и совсем то уже близко!..
Лев обернулся к Сильнэму, проговорил:
— Уж не по твоим ли следам?
— Следы замести можно, чтоб в болото они все сгинули, окаянные. — с жаром проговорил
Лев тут же и отвечал:
— Да. Конечно, можно было бы свести следы в иную сторону… И в болото отвести. Да, так и поступим. Ну-ка ж, пусть лиса побегут да хвостами своими старые следы заметут; ну а птицы полетят, и новые следы своими клювами столь искусно проделают, что и от старых не отличишь. Однако, в болото их уводить не надо. Пусть они повинны в гибели Млэи, а, все ж — прощаю я их, ибо это она мне их простить велела. Ну — поспешите же!
И вот побежало десятка два лис, а, так же, полетело целое облако каких-то пташек.
Когда они возвращались по парковым аллеям, то Сильнэм на несколько шагов отстал ото льва, и вот увидел, как бросилась к тому навстречу запыхавшаяся белая мышка, она запрыгнула к царю на голову и пропищала:
— Беда! Млэю убили!
— А вот и ты Зерница… — вздохнул лев. — Ну, про нее нам уж все известно.
— Но — это еще не все: сюда идут двести тысяч…
— И это нам уже известно.
— Так они друзья нам. Среди них есть такая прекрасная девушка — Вероникой зовут… Но они очень голодны — мы должны их накормить…
— Вот как? Друзья говоришь? А кто же тогда убил Млэю?
Тут мышка оглянулась и увидела Сильнэма. От неожиданности она даже с головы львиной упала, но тут же, впрочем, забралась туда обратно, и, как можно громче запищала:
— Вон он убийца! Держите его!
Сильнэм понял, что плохо его дело, а потом сразу же метнулся в сторону, пробив кусты, вырвался на другую аллею, где продвигались процессия скорбных ланей — ближайших родственников погибшей. Одну из них он сбил, и тут еще дальше бросился, вот следующая аллея, там шли в полголоса толковали о чем-то три медведя, он пробежал и мимо них, и когда выбежал на следующую никем не заполненную аллею, то решил было, что удалось ему спастись от погони. Однако, не тут то было: вот с воздуха раздался крик: «Здесь он! Здесь убийца!» — и кто-то пребольно клюнул его в тебя. Сильнэм, понимая, что подвергся нападению каких-то птиц, бросился в заросли, но там, приветливые до того ветви, царапали лицо, норовили вырвать глаза — почти ослепший, проклиная всех, и, жаждя отмщения, вырвался он из тех кустов; побежал по травам, но травы оплетали его ноги, он падал, и уж слышал за собою топот погони, окрики.
Огляделся. Метрах в десяти перед ним плавно двигалась река. Еще несколько рывков, прыжок — он смог перелететь едва ли не до середины течения, и там плюхнулся — этот кисель, показавшийся Даэну прохладным, ласкающим, охватил Сильнэма совершенно нестерпимым жаром, к тому же — сковал его движенья, и чувствовал он себя так, как чувствует себя муха попавшая в смолу, накалившуюся на солнце. К тому же, не отставали и птицы — они кружили над ним, а некоторые и вырывались и клевали его в темя…
Даэн не ведал, сколько пролежал он так, уткнувшись в благодатную, теплую землицу. Кажется, он спал, но единственное, что он мог вспомнить про сон, что он был прекрасен, а проснулся он в отличном расположении духа, и с великим множеством новых сил.
Между тем, услышал он вопли и проклятия Сильнэма (а именно ими он и был разбужен) — итак, он встрепенулся, и вот увидел, что в реке, с превеликим трудом пытается плыть тот, за кем он столь долгое время и безуспешно гнался, а над головой его все кружат и кружат какие-то птицы. Так как Сильнэм был уже гораздо ближе к противоположному берегу, то, проникнувшись к нему состраданием Даэн не замедлил перебежать по немного обкусанному мосту туда, и сразу же броситься в кисель.
И вновь Даэну кисель показался прохладным, и плыть ему в нем было столь же легко, как, если бы это была обыкновенная вода. И вот он уже подплыл к воющему, окровавленному Сильнэму, и, схватив его за руку, несколькими сильными рывками уже дотащил до берега.