Буря
Шрифт:
Между тем, вновь выступила вперед, похожая на чудище старуха, и, протянув к Сикусу дрожащие лапы, прокричала: «Ароо!» — и ей вторил желудок; ее крик подхватили еще многие и многие голоса, а через несколько мгновений, все уже стояли на коленях, вся тянули это свое: «Ароо!» — и зрачки в их сияющих мертвенным светом глазах расширялись как расширяются они у животных; они все повторяли и повторяли это свое: «Ароо!» — а, страшная бабка, как бы в дополнение к этой мольбе, ухватила Даэна за руку, и сильно, до крови, ущипнула его. И все они почувствовали запах крови, и тогда рык их стал уже беспрерывным: «Ароо! Ароо! Ароо!» — словно это беспрерывно
— Нет — тебе, сила тьмы теперь не разлучить нас! Нет, нет, нет — никогда уж теперь этому не бывать!..
«Мохнатые» поняли так, что он не хочется с ними делится своей добычей, и для них это было очень понятно, каждый из них поступил бы так же, этим Сикус стал для них еще более понятен, еще ближе. Конечно, они не посмели его остановить, и Сикус вновь направился к пламени, от которого в пещере стало так светло, и так тепло, как никогда не было. Тот огромный кострище загораживал все стену, расползался по потолку, и уже в десяти шагах от этой ревущей стены, жар становился совершенно непереносимым — Сикус, однако, продолжал идти, и приговаривать:
— Вот сейчас этот танец возобновиться.
— Нет! — молящим голосом воскликнул Даэн. — Я, твой брат, не хочу этого.
— Слышишь ли, Вероника? Наш брат не хочет этого танца. Так, быть может, оставим его здесь?
— О, нет, пожалуй действительно остановится, ибо нам действительно ничего не грозит.
И вот они уселись в нескольких шагах от огненной стены, Сикус держал за руку воображаемую Веронику, и шептал какие-то нежные слова; лик его был озарен любовью, а слова то, с каждым мгновеньем становились все тише, и вскоре уже ничего было не разобрать. Он переутомился и теперь погружался в глубокий сон — но и во сне рядом с ним была Вероника и продолжался танец…
Между тем, настоящая Вероника ухаживала за раненными Цродграбами, а также за Барахиром, и Ринэмом. Конечно, сердце ее звало все время находится рядом с избитым Ринэмом, но она старалась и не делала никого различия ни между ним, ни между каким-то Цродграбом, лик которого едва ли запоминался ей после того, как она переходила к следующему. Между тем, всем, в равной степени дарила она свои нежные чувства, и ухаживала бы даже за «мохнатыми», да попросту не было времени, ведь она итак очень давно уже не спала, и стоило хотя бы на мгновенье вспомнить об этом блаженстве, как сразу же охватывало тело слабость.
После того, как «мохнатым» удалось скрыться среди ущелий, наступило и прошло утро, протянулся холодный и голодный, сумрачный день, и, наконец, наступили тяжелые, траурные сумерки. В этих то сумерках примчался какой-то Цродграб, из тех, что расположились в некотором радиусе по лесу, и прокричал:
— Беда! Напали! Напали!..
Его долго не могли успокоить, и он все лепетал про: «Беду» и «Нападение» и так продолжалось до тех пор, пока его не подвели к Барахиру, а бывшая рядом Вероника не положила ему свою ладошку на лоб. Тогда он сразу успокоился, и вот, что поведал:
— Нас у костра собралось сорок или пятьдесят; сидели себе мирно, мечтали; а до ближайшего костра не больше пятнадцати шагов было. Все бы хорошо, да тут словно ожил лес — устремился к нам! Там какие-то фигуры бежали,
Барахир нахмурил брови, проговорил:
— Еще этого не хватало — какие-то лесные духи…
— Нет, нет, я же долгое время провела в этом лесу, и знаю, что духи его населяющие совсем не с сияющими лицами. — объясняла Вероника. — Если бы они напали, то — это скорее была бы тьма — она бы соскользнула с древесных ветвей, она бы навалилась на вас, забрала бы к себе.
— Ежели это духи, то они могут принимать любое обличие. Впрочем — не важно — духи это, или же еще какие-то создания. Важно то, что они хотят нам зла, нам неведомо их число, а нападать они, судя по всему, умеют очень ловко. Вот что: без моего сына мы все равно не уйдем, а потому приказываю — начать входить в эти ущелья — да: мы будем исследовать их до тех пор, пока не найдем этих дикарей. Начнем же мы это делать немедленно…
Вероника начала было говорить, что надо, конечно, найти Даэна, но, в то же время, нужны попытаться вступить в переговоры с теми «прекрасными ликами» — ибо она сердцем чувствовала, что найдут они в них не врагов, но братьев. Однако, тут Барахира поддержал Дьем, и так убедительно говорил, что бывшие поблизости Цродграбы с ним соглашались.
А ущелья итак исследовались все это время, и через несколько часов, уже близко к рассвету прибежал один из следопытов, и доложил, что найдена площадка, и ничем был бы непримечательный тупик, если бы из-за одной глыбы не исходило сияние пламени (в иные ночи, когда не было разведенного Сикусом кострищи, никто и подойдя вплотную к глыбе, не увидел бы проблесков робкого костерка).
Барахир слышал про племена людоедов, а потому — сильно побледнел, тут же и воскликнул:
— А было ли слышно?
— Да, вроде бы и кричал кто-то — человек, кажется, но так уж страшно кричал… А еще эти «мохнатые» кричали, и у них одно слово только было: «Ароо!».
— Проклятье! Привести ко мне пленника!
И вот к Барахиру подвели одного из пленников, захваченного в бою: бедняга нагляделся за прошедший день на столько чудес, что теперь едва на ногах держался, а как увидел Веронику, так упал на колени, и стоял так, неотрывно глядя на нее своими, широко распахнувшимися, звериными зрачками.
— Ароо. — проговорил Барахир, и пленник тут же встрепенулся, переместил все внимание на него. — Что такое Арро?!
«Мохнатый» весь затрясся, вытянул к нему руки, и стал часто-часто повторять: «Ароо!», «Ароо!» — затем указал на свой урчащий желудок, и с этим жестом все стало ясно.
— Еда значит! — вскричал Барахир. — Ну, хорошо же!.. Ежели только!.. Ежели только хоть что с моим сыном случится!.. — но тут он так разволновался, что даже и договорить уж не мог.
В это же время, раздались еще какие-то крики; и через несколько мгновений подбежал запыхавшийся Цродграб, выдохнул: