Буря
Шрифт:
Но я должен рассказать и про Сильнэма — с этим рассказом хоть немного прояснится, что же произошло в ту ночь. Итак, почувствовал этот несчастный безумец, что так долго сдерживаемый в сердце его мрак теперь, все-таки, высвободился, что стремительно разлетается во все стороны — он совершенно ничего не видел, но чувствовал, что занимает теперь многие-многие версты, и еще он чувствовал некое движение в глубинах своей плоти, доносились до него и голоса — совсем уж какие-то слабые, призрачные. Ворон был где-то поблизости, и в голосе его не было уверенности — он робко советовал, не более того:
— Можешь устремиться к этим голосам. Можешь и их мысли слушать. Можешь общаться с ними…
— Ты только не оставляй меня! Слышишь?! Слышишь?!! — что было сил завопил
Однако — ответ пришел:
— Не оставлю — будем вместе… — а через мгновенье. — Нет — я должен быть с нею! Я запутался так же как и ты! Лети же к этим голосам!..
И ворона не стало — Сильнэм метался из стороны в сторону, все вопил, все звал его, и от этого жуткого, ни на мгновенье не проходящего одиночества, он разорвался, он разлетелся в разные стороны — и боль не физическая, но духовная была столь велика, что… он не умирал, он стремился к голосам, и уж слышал, что — это вопли, и сам безмолвно вопил: «Да — уж так мне суждено! И в этом мраке моем боль!»
И так получилось, что вынесло его именно к Цродграбам и «мохнатым», которые сцепились в яростной схватке.
Барахир бежал как раз в центре колонны Цродграбов, и его вынесло прямо на «мохнатых» — он видел, как уносят его сынов, что было сил вопил, звал их по имени, однако — несшие их, только быстрее бежали в сторону Самрула — на бегу требовали у «богов», чтобы они, все-таки, помогли им. Барахир прорывался вслед за ними с яростью — бил и бил своим двуручным мечом (единственным нормальным оружием, которое осталось среди Цродграбов) — тяжело было нанести значительную рану этим, словно из гранита выдолбленным созданиям — руки болели, меч едва из рук не вылетал, и бросались на него все новые и новые. Он и не заметил, как вырвался вперед иных Цродграбов, и как потом эти Цродграбы отступили под бешенным натиском «мохнатых» — в общем, он оказался в окружении. Его несколько раз сильно ударили, он покачнулся — кто-то сильно ударил его по ногам, поплатился за эту дерзость жизнью — однако, и сам Барахир не выдержал, повалился на колени, и вдруг понял, что — это последний его бой, что сейчас вот его разорвут в клочья… Что ж — возможно так бы оно и было, если бы тьма над его головой не сгустилась в плотную колонну, и, взвыв в мучительном болезненном приступе, не вытянулась, не встала пред ними, слабо перекатываясь зловещими, мрачными образами — там можно было различить фигуру, и, в одно мгновенье, она напоминала облик эльфа, следом же — в орка переходила — голос так же постоянно изменялся:
— Остановитесь, бросьте свое оружие — выслушайте меня!
Для «мохнатых», которым и явление нескольких людей представлялось чем-то божественным — это видение настоящего духа стало совсем уж необычайным. Они забыли про свою ярость, больше не трогали Цродграбов, но все, словно статуи замерли, и созерцали. Так же, и Цродграбы остановились, пытались понять, что значит это неожиданное явление.
А Сильнэм выкрикивал им с какой-то яростной обреченностью:
— Поток стремительный снежинок, Весь в круговерти, весь в огне, Я — в жженье крохотных пылинок, Я в муке, я на темном дне. Подхватит ветер, вверх подымет, И вниз стремительно несет, То луч надежды сильно хлынет, То сердце память тьмою жжет. И в клочья, в клочья разрывает, И болью охватил весь мир, Звезда — так слабо — слабо так мерцает, Не слышно вовсе пенья лир! На дно безумье завлекает, Темница мрачная тоски, И сердце мрак лишьИ вот эта колонна, постоянно изменяющаяся, стремительно стала переносится от одного стоящего там к другому — каждого хладом леденистым обдавала, у каждого торопилась вопросить: «Так что же нам делать?! Как мне от безумия этого избавиться?!» — голос был такой надорванный скрежещущий, что мало кто из Цродграбов его понимал — «мохнатые» же и вовсе решили, что — это и есть величайшее божество зла, и уж ни о какой битве и думать не могли — такой их ужас охватил — они поворачивались, и что было сил бежали в сторону Самрула. Сильнэм продолжал судорожные свои рывки — все заглядывал в их глаза, все надрывался — требовал, чтобы разъяснили, что ему теперь делать — как от этой боли не проходящей избавиться. Некоторые не выдерживали такого ужаса, падали в снег, и таких затаптывали.
Паника охватила и Цродграбов — им бы Веронику, в это время увидеть, она бы одним словом, а то и одним взглядом, успокоила бы их. Мог бы попытаться остановить их Барахир, но его самого уносила толпа «мохнатых».
— Убегаете?! Да — убегаете?! — вскрикивал Сильнэм. — А меня то на что, без всякого ответа оставляете?! Помогите! Помогите ж вы мне!..
И он продолжал метаться от «мохнатым» к Цродграбам, от Цродграбам обратно к мохнатым — вот попытался схватить одного из Цродграбов, однако — пролетел через него, так как был теперь лишь призраком.
Как он страшно взвыл тогда! Уж, казалось бы, ко всему должны были привыкнуть те, кто были в Самруле — но их этот вопль заставил позабыть обо всем, бежать от стен, на которых они до этого так нетерпеливо ожидали возвращение Тьера: и бросались они в дома, забивались в самые дальние углы — лежали там, зажавши голову, однако (и это уж действительно напоминало сон кошмарный) — даже и там не было им спасения. Дело в том, что Сильнэм отчаявшись найди поддержку среди Цродграбов или «мохнатых», переметнулся в город — и он врывался в дома, завывал — и эти несчастные, обезумевшие, жаждущие счастья, сами вопили от ужаса, оборачивались, видели эту, устремленную на них колонну, пытались увернуться от нее, но она уже налетала и требовала, что бы они разъяснили что-то… А что — что действительно хотел Сильнэм?.. Да он и сам не знал чего хотел — он только чувствовал, что сходит с ума все больше — и это было так невыносимо больно!
И вот он метнулся из Самрула к волчьей стае…
В прошлый раз, мы оставили Хэма, Тьера и Робина в состоянии почти безысходном. Напомним, что Тьер отверг колдовство, и был страшно изранен призрачной волчицей — и, хотя ему удалось, все-таки, отбросить ее к Серым горам, сам он уже не мог нанести ни одного удара, а поблизости еще кружило, жаждало их крови, довольно много оборотней.
Он еще шептал Робину про смерть, но голос его становился совсем слабым — вот глаза закрылись. Тогда рядом с ними опустился ворон. Хоббит попытался его отогнать, но ворон проговорил печально:
— Сейчас я возьму Робина, подниму на крыльях, в страну далекую, прекрасную…
И, хотя хоббит чувствовал, что смерть этому юноше не грозит — он все еще пытался отогнать ворона, выкрикивал, что — все это колдовские штучки, что они все равно будут бороться, и прочее. Ворон внимательно его слушал, но не делал больше никаких движений, а, между тем, волчья круговерть все сужалась — в любое мгновенье должна была захлестнуть и их.
— Хочешь отправиться, вместе с ним? — негромко вопрошал ворон.
— Нет и никогда — лучше уж смерть…
— Вы все столь ярко против меня настроены… — это был еще один печальный вздох, вслед за которым последовало длительное молчанье.
А волки уже выли прямо пред ними, хотя — ни хоббит, ни ворон, не обращали на это никакого внимания — да и призраки эти остановились, смотрели голодными блеклыми глазами, в которых и страх тоже был.
— Твоя родина звалась Холмищами, не так ли? — спрашивал ворон, и, не дожидаясь ответа, продолжал. — Вот прямо сейчас, и перенесу тебя туда…