Бык
Шрифт:
— Я бы монисто убрал, — засомневался гость-хозяин. — Приедут иностранцы, увидят нашу нищету.
— Наоборот же, скажут — вот народ, из денег украшения делает, удивительно, — было видно, что директор давно научился возражать первому секретарю, и тот позволяет, сам устал от всеобщей лести.
— Ну хорошо. А еще чем-нибудь разжились?
— Коврики, Шараф Рашидович. Коврики не советские, это начало девятнадцатого века, очень редкие, а у нас их теперь более сорока штук, полноценная коллекция, можно в Эрмитаж везти.
— С
— Не дошли до нас скифы, Шараф Рашидович, — с сожалением произнес директор. — И золота нет. Бедный народ, — повторил он.
— Ладно, — первый секретарь потер руки. — Теперь-то народ богатый. Есть еще что?
— Из народного наследия пока ничего, — вздохнул Игорь Витальевич.
— А живопись? Ты в Москву ездил, что-то ведь привез? Хотя знаю я тебя, одни абстракционисты на уме.
— Сейчас это называется авангард, Шараф Рашидович. Русский авангард, но в нашем случае можно назвать и восточным. На Западе очень ценят. В Пушкинском мне сказали, что с французами выставку готовят, будут их модернисты и наши художники первых лет Октября. Сначала в Москве покажут, потом в Париж повезут. В Париж! А мы их тут уже двадцать лет собираем, спасибо вам.
— Спасибо мне, спасибо мне, — сварливо среагировал Шараф Рашидович и пошел за директором в другой зал.
На ближайшей ко входу картине силуэты в халатах и тюбетейках сгрудились вокруг бесформенного ковра. Тела тоже скорее бесформенные, но понять можно — в руках пиалы.
— Чайхана, — понял властитель. — Художник узбек?
— Вообще еврей, Шараф Рашидович. Но жил в Узбекистане, строил советскую власть.
— Умер давно?
— Тридцать седьмой год, — вздохнул директор, и Шараф Рашидович тоже вздохнул:
— Как все, — и пошли дальше.
— Это тоже из нового? — ткнул рукой в сторону правой стены.
— Да, привез из Москвы, очень интересного частного коллекционера удалось найти, а познакомила, представляете, художница, у которой мы ее работы покупали, подруга писателя Хармса.
— Не мы покупали, а вы, — недовольно перебил первый секретарь. — Это что за каракатица?
— Это бык, Шараф Рашидович. И художник тоже не узбек, но наш, ташкентский, жил здесь с двадцатых годов, был на хорошем счету, участвовал в республиканских выставках.
— И умер в тридцать седьмом, да?
— Да, Шараф Рашидович.
Хозяин вздохнул.
— Знаешь, не нравится мне этот перекос. Вот смотри, повезешь ты выставку в Париж. Там люди посмотрят даты жизни — тридцать седьмой, тридцать седьмой, тридцать седьмой. Это выставка советского искусства или «Архипелаг Гулаг»? Вой по голосам поднимется, им же только повод дай.
Снова посмотрел
— Нет, серьезно, Игорь Витальевич. Найди ты живого кого-нибудь, ну или хотя бы кто умер от старости, елки-палки. А если еще будет узбек, я тебе орден дам, обещаю. Ну и сам посмотри, это что за бык? Ножки тоненькие, глаз вообще нет, хвост не хвост, а червяк какой-то, где ты видел таких быков? Сколько отдал?
Директор вздохнул.
— Тысячу рублей за две работы — эта и еще автопортрет, вон тот. То есть можно сказать, пятьсот за каждую.
— Пятьсот рублей. Пятьсот! Не жалеешь ты народные деньги, дорогой мой товарищ. Хотя сам говоришь, что народ бедный. Пользуешься моим хорошим отношением. Понимаешь же, не будет меня, и музея не будет. Думаешь, не знаю — все говорят, тиран, тиран. Ну и тиран, ну и что. Великое искусство только при тиранах и бывает. Помнишь же Пастернака? Я его знал, между прочим. Хороший мужик был, умный. При Сталине ему жилось — во, «Гамлета» переводил, на даче жил, кефир кушал. А началась свобода, и сломали Пастернака. Так ведь всегда бывает, понимаешь? Так что ты моей добротой, пока я жив, пользуйся на здоровье, конечно, но меру-то знай, — приобнял директора, еще раз засмеялся, пошли дальше.
Глава 30
Открыл глаза, покрутил головой с некоторым трудом, тело затекло. Автобусная остановка, знакомый пейзаж — до дома пешком минут десять. Ощупал карманы — бумажник, паспорт, телефон, все на месте. Телефон заряжен, время — без четверти девять, если поторопиться, можно будет не гадать, дома ли Валентина, обычно она выходит в девять. Встал, чуть пошатываясь, еще раз посмотрел по сторонам — да, все верно, район университета, дом близко. Перешел дорогу и, похрамывая, задвигался к дому.
Ключ тоже нашелся в кармане, открыл своим, Валентина в дверях кухни — сначала оцепенела, потом ахнула, потом слезы, но это уже в его объятиях. Постояли молча. Спросил — где ребенок, — мама в восемь заехала забрала.
— Кофе тебе сделать? — пошла на кухню, он за ней.
Он понял вдруг, что на остановке, когда он очнулся, на душе было легче, а теперь — ну недаром же оба молчат и не смотрят друг на друга. Новая жизнь, общая тайна — грязная, нехорошая.
— Жалеешь, — утвердительно сказал он.
— Тебя, дурак, — улыбнулась уже не просто жена — подельница. Напряжение как будто спало. — Расскажи, — попросила. Он вздохнул и начал по порядку — прямо с трактора. Все рассказал, кроме другой, уже только своей тайны — что картина и до того была фальшивая. Жена не перебивала, в нужных местах ахала, но он видел — она возвращается к нему из своего оцепенения, и что бы ни происходило дальше, она уже счастлива. Они счастливы.
— Я адски устал, — почти честно пожаловался он. — Сейчас заскочу на работу, может, и к президенту получится, — она подхватила: