Былицы
Шрифт:
А порой с ног валилась, так и не начав сказку-то. Да дети не обижались, мамку жалели, не будили, так и оставляли спать, укрывали только потеплее.
Но был день сегодня необычный – праздничный, предпасхальный. А, как водилось, перед Пасхой люди болели меньше: то ли Боженька жалился над народом, то ли в приготовлениях да в настроениях болели люди меньше, – кто их разберет благочестивых.
Мамка обычно раньше вечера приходила, да тоже чего-то успевала приготовить, накрыть на стол что припасли, а на десерт, как говорили в городах больших, просили рассказать что-нибудь интересное:
Удивлялася Маруся детям своим, как они могут про одно и то же по десять раз расспрашивать и радоваться, словно в первый раз слышат, но соглашалася – других подарочков желанных на святой этот праздник у нее все равно для детишек своих не имелось.
– Скажи, мамушка, почему тебя козой называют? – спросила Верочка, кой одиннадцать лет недавно стукнуло, и прыснула от своего нежданного порыва.
– Ох, и давняя та история, – рассмеялась Маруся Коза.
– Расскажи, расскажи, – просили дети.
– Была я молода в свое время и горяча. А сурова была… Ох!
Уж если обидит меня кто, такосьма обижалась, что из носа дым шел, и будто рога у меня отрастали, да хвост сзади камни в пыль сбивал. Вот какая была мать ваша! – и засмеялась сама от души, молодость свою вспоминая.
– А если какая несправедливость творилась, так я первая в рядах за честный строй. И с парнями пару раз в драке батюшка ловил. Ловил и побивал, да не помогало. И прозвали меня Марусей Козой с тех пор. Да только дралась я не просто так, а всегда за честное дело; стали меня на подмогу звать дети малые или какие-нибудь немощные, а всякие люди недобрые побаиваться. Опосля одно лишь имя мое страх наводило на обидчиков. Одним словом, так и прижилось прозвище, вовсе мне не обидное.
Да только нелегко жилось козушке. Не сидела я дома ни минуточки, егоза была та еще. И матушка уже не рада была характеру такому грозному, и батюшка не знал, как сладить со мною. И кто на мне, такой боевой, жениться захочет?! А была я красавицей писаной, детушки: и стройна, и бела, а взор ясный, острый, ум цепкий, нрав веселый, характер – железо! Да отец как в воду глядел: смотрели на меня женихи, восхищалися, а подойти ни один не отваживался. И все вокруг пары создавали да женились, через костры прыгали да за ручку держались. Одна я окаянная, как русалка, все одна свои косы расплетала на глазах у грустных родителей, желавших мне добра и внуков хотеючи.
И не выдержал один раз отец, вывел меня на площадь ярмарочную, где в то время командовал и большим человеком слыл.
Не побоялся насмешек и позора, взял за косу мою русую, накрутил на кулачище свой и спросил честной народ, желает ли кто его красавицу-дочь замуж взять. Отдавал самое дорогое, любимое, но предупредил, что я росла на воле, будто трава полевая, набралась силы так, что не каждый такую скосить теперь сможет. Характер – железо! Долго люди стояли и смотрели, молодые посмеивались, старые жалели отца. Тут вышел кузнец наш Федор, которого в деревне Горынычем звали и говорит: «Я возьму, привык с железом-то обходиться, оно в моей руке мягким
И посмотрел на меня Федор Горыныч тогда так, от чего поняла я одну истину важную: или живу, как и раньше, куда ветер понесет вольный, да всю жизнь одинокую и тоскливую, или пришел час меняться мне. И стало совестно, что раньше я этого в толк взять не могла. С тех пор называю я вашего батюшку не иначе как Федор Горыныч, чтоб не забыть мне урока того, и в честь дня того замечательного, когда повстречала своего любимого и суженого. И увез ваш батюшка меня на свою родину, чтоб без всяких кривотолков и смешков начать жизнь новую с чистого листа, чтобы люди злые больше своих языков не чесали про имя доброе моих родителей, мужа моего да семьи нашей.
* * *
– Скажи, мамушка, почему люди злые бывают? – спросила старшая из дочерей Манюша.
Сидела Маруся Коза у стола и заплетала дочерям косы узорные, чтоб завтра с утра спозаранку в церковь идти нарядными.
И удивилась вопросу такому чудному. Кабы кто знал ответ на вопрос этот. Но знала она, ответить надо так, чтоб не просто в одно ухо влетело, а из другого вылетело, а задержалось малек в головке-то. Был бы Федор Горыныч здесь, сумел бы объяснить как следует, чтоб дочки не боялись зла, а сынок вырос славным мужем. Да вот пять лет завтра будет, как ушел муж Маруси Козы и семью оставил.
Вздохнула Маруся и отвечала:
– Понимаешь, доченька, не бывает злых-презлых людей-то.
Удивились дети, аж Клаша головой воротнула так, что коса распалась в руках у матери на волны русые. Не выдержал Куля, подбежал и глаза в глаза спросил:
– Как же не бывают, мамушка?! А вот посмотри на злыдень этих Верку Сороку и сестру ее Люську Кроль, что каждый день не ленятся, дразнить нас прибегают. Кричат, что мы де-не здешние, козлята чужие, дети брошенные, прогоняют, камнями кидаться желают.
– Кинули хоть раз? – спросила матушка Кулю.
– Я б им кинул, я б им Курганову гору накидал во двор! – погрозил кулаком Куля в сторону, где жили неприязненные соседи.
– Нет, не кидали, но грозились!
– Лает собака, да не кусается, Куля. Цена грош таким людям, но не злые они. Так вот собачки лают на тех, кто послабее, а кто их не слушают – на тех лаять побаиваются.
– Не понимаю, мамушка, – сказал раздосадованный Куля.
– Берите все подушки свои, да у печки раскладывайтесь с пирожком в руке. Вот и вечер наступил, расскажу я вам сказку сегодня про сестер Верку и Люську – злых заколдованных, как раз под сон хорошо, – сказала Маруся детям.
Ох, и крику-визгу радостного было, все свои подушки-сеновалки у открытой печки побросали, калачами увалились; сестры-близнецы спинки друг другу чесать давай, остальные косы заканчивать заплетать да пироги уминать, и ждать волшебный сей момент сказки.
Только Куля странным стал, чесал-чесал свой русый чуб и, встав с подушек, серьезно этак спросил:
– Мамушка, а можно ли про другое чего сказку? Коли тратить целое волшебство про каких-то Верку и Люську, противных вредин. Может, про другое сказ есть?