Быть может
Шрифт:
Рябинин повернулся к столу и сложил письма ровной стопочкой. Ему показалось, что он чего-то ищет, бегая по столу взглядом. Ну да — Рябинин улыбнулся — ищет. Непроизвольно искал розовую тесёмочку, чтобы перевязать эти письма и спрятать на чью-то память. Откуда такое желание — обычно письма хранил только самые дорогие и никогда не перевязывал даже ниткой.
Он снял телефонную трубку и набрал номер:
— Ещё не ушла?
— Собираюсь, — ответила Базалова.
— Скажи, какими духами ты пользуешься?
— Запомни: у каждой приличной женщины свои, только одни
— Какие у тебя?
— «Торжество».
— А что за духи… «Возможно быть»?
— «Быть может», — засмеялась Базалова. — Говорят, хорошие. Запаха не знаю. А что?
— Просто так. Интересно.
— Собрал какие-нибудь факты?
— Сразу видно, что говорю не со следователем. Мы собираем не факты, а доказательства.
— Ну и есть доказательства?
— Доказательства мне нужны только для того, чтобы проверить мою интуицию, — притворно вздохнул Рябинин.
— Хвастун, — тоже вздохнула Базалова. — А муж ждёт.
— Ждёт? — вдруг удивился он. — Чего ждёт?
— Как чего? Когда ты найдёшь этого типа.
— Пусть спросит у жены.
— Ты… шутишь?
— Она его знает, — серьёзно ответил Рябинин.
Базалова помолчала, обдумывая неожиданную новость:
— Как узнал?
— Догадался.
— Как?
— По-разному, — уклончиво буркнул Рябинин.
— Ну, а всё-таки?
— Например, ваша Вера сказала, что у неё человек пятнадцать знакомых мужчин, а на мой вопрос, похож ли анонимный почерк на почерк кого-нибудь из этих знакомых, она твёрдо ответила — нет.
— Ну и что?
— Неужели она помнит почерки всех знакомых? Даже студентов?
Базалова опять помолчала.
— Ну, это так… интуиция.
— Нет, — это логика и опыт. Пока ей не говори.
— Почему ж она скрывает?
— Значит, есть причины.
— Ой, побежала, — спохватилась Базалова.
— Пригласи на понедельник мужа, — успел сказать Рябинин.
Он убрал письма в стол и вытащил громадную толстую тетрадь в блёкло-синем картонном переплёте, на котором жирными буквами были выдавлены два слова: «Амбарная книга». Он раскрыл её. На первом листе уже его почерком значились тоже два слова: «Мой дневник». Он усмехнулся-твой дневник, твой.
Развинтив ручку, Рябинин повис пером над бумагой: что писать? Весь ли день, все ли разговоры и все ли мысли… Дневник был задуман как хроника дня, но каждый вечер он оцепенело замирал над этими широкими листами, не имея сил ни на какую хронику. И дай бог, чтобы за день случился один умный разговор или пришла хорошая мысль. Он вздохнул, поставил дату и написал: «Доказательства мне нужны только для того, чтобы проверить мою интуицию». И добавил слово, сказанное Базаловой: «Хвастун».
Базалова, словно услышав свою фамилию, стремительно влетела в кабинет, размахивая сумкой величиной с рюкзак:
— Никак не уйти. На, нюхай «Быть может». У Маши Гвоздикиной взяла.
Она поднесла к носу Рябинина стройный беленький флакончик с покатыми плечиками, похожий на декольтированную женщину. Тонкий, но не слабый аромат коснулся носа и сразу вошёл в мозг, в сознание чем-то благородным и прекрасным. Рябинин
— Ну и чем пахнут? — нетерпеливо спросила Базалова.
— Женщиной.
Она хихикнула и ринулась в дверь, долбанув её сумкой-рюкзаком.
Видимо, на Рябинина подействовали письма и духи. А может, усталость сказалась. Он думал о женщинах.
В них влюбляются. Их любят. Их выбирают в жёны. Ради них совершают умопомрачительные поступки. Вот и теперь Рябинин изучал любовную историю.
Женщина должна быть красивой. Должна быть доброй. Неплохо бы умной. Вкус должна иметь. Образование. Хозяйственной должна быть…
Рябинин подумал о жене: но самое главное, женщина должна быть милой, милой она должна быть. А на всё остальное — наплевать.
«Опять пишу. Вернее, не опять пишу — писать-то я буду всегда, — а вот слишком часто пишу. Не надоесть бы. У меня, как теперь говорят, нет обратной связи. С таким же успехом я мог бы писать Венере Милосской. А что бы Вы сделали, получив моё письмо с обратным адресом? Ответили бы, мужа послали бы или милиция бы ко мне пришла?
Вы, наверное, догадались, что человек я одинокий, духовно одинокий. Пишут письма, дневники и книги люди одинокие. Да и любят до беспамятства только одинокие. Почему? Я могу ответить то же самое: потому что они одинокие. Взгляните на классику.
Сильно любит Отелло. Почему? Да ведь он чёрный, наверняка ему одиноко среди белых. Любит одинокий Дубровский, порвавший со своим классом и государством. Влюбляется гордый Онегин: да-да, сначала он отверг любовь, когда был моложе и меньше чувствовал одиночество, но с годами оно всё теснее сжимает человека; сжало и его — и влюбился. Как хочет полюбить Гамлет, чтобы спастись от одиночества, да некого. А Демон, дух одиночества, влюблённый в Тамару? А Раскольников?
Мне только осталось поставить в этот ряд себя, не столь заметного и сильного, но тоже одинокого человека. Я не плачусь, я делюсь с Вами, а скорее всего, с бумагой, которую, может быть, Вы швырнёте в мусор, не читая. Вы можете спросить: а работа, искусство, друзья, книги, спорт? Есть у меня всё, да только и одиночество есть. Я считаю, что мужчина всегда будет одинок, пока не найдёт родственную душу. Ничто её не заменит.
Может быть, Вы сейчас смеётесь: мол, мужчина, а болтает о любви. Среди мужчин ведь принято говорить о бабах, а не о любви. О ней вообще мало говорят и мало думают. И знаете, почему? Да потому, что люди не привыкли ценить то, что ничего не стоит. На любовь не надо тратить деньги, стройматериалы, горючее, запчасти и даже время. Как мы учим беречь хлеб, энергию, металл, копеечку… А чувствиночку?
Много бы я мог писать о любви, но мне трудно — нет Вашей ответной реакции. Не слов, нет; мне бы хватило быстрого взгляда, дрогнувшей щеки, движения губ или просто тихого вздоха…»