Бюст
Шрифт:
Достала лед, потерла себе лицо и бросила остатки обратно.
— С приездом, матушка!
— С приездом, бабушка!
Попробовала салат, бросила вилку и зарыдала так, что у Сосницыных зарябило в глазах. Они подскочили, бросились к ней.
— Извините, — выговорила она совершенно по-человечески, — выйдите на минутку, я позову. Дайте проплачусь.
Они вышли на балкон, слыша, как она продолжает рыдать и приговаривать. Лариса насторожила ухо и сказала: — Она по-узбекски стенает.
Игорь в бешенстве попробовал лбом косяк. Петя вращал зрачками.
Увертюра удалась!
Тишина
— Идите, дети, — позвала их бабушка.
Она уже допила шампанское и накладывала себе еду.
— У нас на улице живет гадалка, — объяснила она, — мадам Бабаджонова. К ней от Ислама — ата приезжали, не чух-пух. Никогда не ошибается. Она мне предсказала: если не съездишь к родным — умрешь. Езжай скорее, можешь не успеть, умрешь в дороге. А если доедешь, проживешь еще двадцать два года. Испереживалась я, вот и прорвало, извините.
— Теперь вы проживете девяносто три года, — вежливо сказал Петя, не веря в гадалок. Для этикета.
Сосницын с большим облегчением откинулся на стуле и перекрестился, наверное, всуе.
— Вот мы и пригодились, — сказала Лариса, — привет мадам Бабаджоновой!
Игорь Петрович вскоре отправился на работу и задержался допоздна. После редакционных дел пришлось заехать в Серый дом, из Серого дома — в магазин, подвергшийся нашествию пожарной инспекции в заведомо нерабочее время. И еще в один новый дом, где он тайно купил однокомнатную квартирку. Скорей из гонора, чем из живой прихоти.
Вернулся затемно и, прежде чем зайти в подъезд, посидел во дворе на скамеечке. Ночное небо в центре города — размытое, засвеченное, подернутое ржавчиной. К нему приехала мать, а он не торопится к ней. К скуке, которая в последний год одолевала его ежедневно, посреди самых азартных затей, стала прибавляться усталость, обыкновенная до отвращения к себе. Тело его не старело, напротив, цвело и требовало уважения, а Сосницын привыкал приседать — дома, во дворе; приезжая или отправляясь куда-нибудь, задерживался в машине на минуты, и ловил себя на том, что интересуется одеждой на пешеходах или считает окна на фасаде дома. Усталость копилась не в теле.
Он не знал, что иные его чуткие сотрудники (и те, кто беззаветно поставил на него — и те, кто за годы возненавидел его до почернения крови) уже обратили внимание на его новую привычку и, заметив его прибытие из окон, заключают пари, сколько он сейчас отсидит в машине, и засекают время.
Матушка заснула рано, до заката, Петька тоже свалился. Они сидели с Ларисой на кухне, и она докладывала.
Свекровь согласилась приодеться и навести красоту в салоне «Бомонд». Лариса призналась, что она не решилась выдавать Эльвире, хозяйке салона, чью это маму она привела — для его же, Игоревой пользы. Сказала: «Моя подопечная». Игорь вынужден был согласиться с ее решением. Мастерица Ниночка, разговорчивая, любезная, пыталась занять клиента беседой — не обломилась ей беседа, свекровь стеснялась, молчала, как глухая, и Лариса сказала Ниночке, что Людмила Ивановна глуховата. Как на меня глянула твоя матушка — оцифровала! Душа в пятки ушла.
— А с тобой разговаривать изволила?
— Разговаривала. Так, скуповато. Говорила:
— Сочиняет. Думаю, запилила она его, и он ушел. И перед уходом сказал ей что-то навроде «умрем в один день, но поврозь».
— Ты не рассказывал. Почему?.. А костюмчик мы ей подобрали отличный, дороговастенький, в талию — прелесть! И туфельки со стразами. Завтра увидишь.
— И что — она это безропотно надела?
— Уже начала роптать, но посмотрелась в зеркало, обдернулась — и расцвела. Дала продавщице десятку на чай. А потом за каким-то лешим купила Петьке футбольный мячик. Веришь — за тысячу. Я ей говорю: не надо мячик, Петя хроменький, какой ему футбол. Это его расстроит, напомнит лишний раз об увечье. Купила!
— Я у нее все детство выпрашивал мяч. За четыре рубля продавался, кривой, со шнуровкой. Мы за «Пахтакор» болели.
— Купила?
— Нет. Совала отцовские гантели. Я их из рук не выпускал. Очень пригодилось.
— Ну, да, мне ли не знать твои ручищи-отвертки.
— А что Петька?
— Петька сказал спасибо. Подарит кому-нибудь… Но потом, слушай, что потом. Мы поехали на вокзал и купили обратный билет. На завтра, на вечер. Безоговорочно. Привет мадам Бабаджоновой!
— Привет, — сказал Сосницын, — вендетта продолжается. Бабушка приехала, чтобы звонко уехать.
— Ты похож, тогда старились раньше, обида в ней ожила, кровля задымилась? — сказала Лариса.
— Она законченная солистка, — сказал Сосницын, — и того с лихвой…
— Я спросила, не нужно ли ей денег? Она ответила, что маленьких денег ей хватает с избытком, но если ей дадут сто тысяч, она отдохнет в Анталии. Она знает узбекский, а турецкий что узбекский, там ее не обманут… Я не возражаю.
— Дадим матушке сто тысяч, — крякнул Игорь, и они пошли на боковую.
Ночью к ним в спальную зашла проспавшаяся матушка. Было полнолуние, они не задергивали шторы.
Игорь еще ворочался, и посвистывающее дыхание присевшей перед ним на туалетный столик матушки разбудило его. Он лежал, не открывая глаз, она сидела над ним и смотрела на него — он чувствовал лицом давление ее взгляда. Она помучила его долго, он задремывал, и снова проснулся, когда она пошла, ступая на цыпочках, обнимая себя за плечи — он проводил ее с открытыми глазами.
Лариса тронула его пальцем, она тоже не спала. Она села в постели и молча смотрела на мужа, выбеленная Луной. Он поцеловал ее.
Лишь бы она к Петьке не забралась, с ума можно сойти, — прошептала Лариса.
Они услышали, как матушка приземляется на свой диван в гостиной и успокоились.
Утром их разбудили Петькины вопли. Он кричал: не хочу, не надо! Бабушка, я уже взрослый, я сам знаю, как мне закаляться! Папа знает!
Ужасы детства проснулись в памяти Игоря Петровича. Они выбежали из спальной: бабушка набрала в ванную холодной воды и уговаривала Петьку начать день окунанием, попробовать, как это здорово. Твой отец вырос крепким, волевым, потому что я каждое утро с полутора лет купала его в холодной воде. Попробуй, внучек, уважь бабушку!