Бывший
Шрифт:
— Ганс объясняет примитивно, — добродушно произнес Бескудников на чистейшем немецком языке. — Но по сути — правильно. Заразу выжигают дотла. Идите за мной…
За спиной Корочкина раздался короткий хрип и сразу же второй. Кто-то крикнул: «Смерть немецким оккупантам!», палач грязно выругался, но Корочкин уже шагал за «доктором» и оглядываться не стал. Он не боялся увидеть повешенных — скольких перевидел в свое время, но неясное сопротивление изнутри помешало — может быть, уж слишком очевидная несправедливость случившегося? Э-э,
— Не будем терять времени, — по-русски сказал Бескудников. — Что вам нужно?
— Вы слышали: у меня есть важное сообщение, — Корочкин ответил по-немецки.
«Доктор» поморщился:
— Давайте все же по-русски… У вас очень правильная немецкая речь, но вы никогда не жили в Германии. У нар ведь десятки диалектов и нюансов, а вы разговариваете, как безликий автомат.
— В отличие от вас. Всю жизнь прожили в России?
«Доктор» улыбнулся:
— Это хорошо, что вы еще не испорчены страхом и разговариваете свободно… Моя фамилия — Краузе. Отто. Краузе, к вашим услугам. Распространенная, негромкая немецкая фамилия… По должности же я, теперешней, — начальник той самой организации, которая вам нужна.
— Контрразведка?
— Примерно так. А вы, насколько я успел заметить, — бывший белогвардейский офицер?
— Белый, просто — белый.
— Тут есть нюанс?
— Белый — значит чистый сердцем и светлый душой. А гвардия… Это больше по шампанскому и девкам.
— А фамилия у вас… настоящая? Вы не обижайтесь. Ко-роч-кин… Плебс.
— У русских дворян подчас очень странные фамилии: Нарышкины, Гендриковы. Фамилию создает человек.
— Прекрасное наблюдение. Прошу вас, — Краузе пропустил Корочкина вперед и остановился на гранитных ступенях, которые вели в парадный подъезд трехэтажного особняка. Двое эсэсовцев снимали со стены синюю, в красной окантовке вывеску: «Гормилиция». Заметив Краузе, оба вытянулись.
— Оберштурмбаннфюрер! — начал докладывать старший по чину. — Подразделение размещается, все в порядке!
— Свободен, Юрген… — махнул рукой Краузе и повернулся к Корочкину: — Идите за мной.
Они вошли в здание и поднялись на второй этаж. Краузе распахнул двери кабинета с табличкой: «Начальник гормилиции тов. Епифанов» и, заметив, как искривились губы у Корочкина, сказал:
— Диалектика… Не обращайте внимания, — он сел не за стол, а в кресло и жестом пригласил Корочкина сесть напротив. — Слушаю вас, — он вынул из кармана портсигар, открыл: — Курите. Как старший в чине я охотно вам это разрешаю. Сам я не курю. Я вообще лишен каких бы то ни было порочных наклонностей, — он чиркнул спичкой, Корочкин прикурил и жадно затянулся.
— «Беломор»? — он закашлялся.
— Он самый. Первая папироса в жизни?
— Я не курю, это от нервов. Вы уверены, что старше меня в чине?
—
— Солдат не обратился к вам со словом «господин». Почему?.
— Вы наблюдательны… У нас в «Шутц штаффель», «СС» — все товарищи — не в большевистском, разумеется, смысле. Рейхсфюрер «СС» и простой эсэман — равны вполне. Поэтому мы все называем друг друга просто по чину. А теперь — документы.
Корочкин молча протянул справку об освобождении.
— Так… — Оберштурмбаннфюрер начал читать. — Посмотрим, что у вас тут такое… О-о! — он удивленно взглянул на Корочкина. — 58–13! Активные действия против рабочего класса на ответственной должности у контрреволюционного правительства в период гражданской войны… — Он нажал кнопку звонка. Мгновенно открылась дверь, и на пороге появился эсэсовский офицер:
— Оберштурмбаннфюрер?
— Будь любезен, Курт, — по-немецки сказал Краузе, — посмотри это… — и протянул справку.
— Будет сделано. — Офицер ушел.
— Удивили… — доброжелательно улыбнулся Краузе. — И прошу прощения за необходимую, увы, проверку. — Он пожевал губами и покачал головой: — Честно говоря, немного странно. Статья ваша расстрельная, у вас, что же, смягчающие обстоятельства были? Какие, если не секрет?
— Я ничего не утаил… И сдал золотой запас нашей офицерской организации. У большевиков валюты не было. Они меня пощадили. 15 лет срок не малый…
— Большой. Мы таких сроков не применяем.
— Что же?
— Гильотину. Враг без головы — почти друг. Казни вас коммунисты — и вы бы не пришли к нам. Почему вы отдали им золото?
— Нужно было остаться в живых.
— Боитесь смерти?
— Надеялся на смену власти, скажем так. — Корочкин поискал глазами пепельницу и очень неумело погасил окурок. — Я, поручик Корочкин Геннадий Иванович, был старшим офицером Управления военного контроля Сибирской армии… — Он заметил на стене портреты Ленина и Сталина и замер на полуслове. Краузе улыбнулся:
— Я же сказал вам: ди-а-лек-ти-ка. И не волнуйтесь вы так. Если вы не отклоняетесь от истины — мы с вами одной крови, как учил великий Киплинг… Что такое Военный контроль?
— Примерно то же самое, что и… вы, — улыбнулся Корочкин. — Сибирская же армия действовала против большевиков в направлении Екатеринбурга… Я участник Белого движения с первых дней… Вы не подумайте — я и на фронте был, ротой командовал… Волнуюсь все же, извините. Случилось так, что мне пришлось расстрелять группу наших, подозреваемых в большевизме и шпионаже. Там оказался родственник одного… из правительства. Вы не удивляйтесь — даже после переворота, который сделал Колчака Верховным правителем, в правительстве и социалисты-революционеры оставались, и даже меньшевики.