Ц 7
Шрифт:
Я лишь кивал, как мудрый доктор Айболит юной медичке.
— Плюсна — вот где главная зараза! Сращивание началось, но со смещениями… Так… Ладно. Свет, я за инструментами, а ты пока расскажи Жеке… Ну, сама знаешь!
У близняшки кровь отлила от лица.
— Житие мое…
Женька ничегошеньки не понимал, он растерянно переводил взгляд с меня на Светлану, и обратно, но в его глазах разгоралась сумасшедшая надежда. Я кивнул ему, и вышел. Портновских ножниц и кусачек должно хватить…
Возвращаясь,
— Если бы не Мишенька, не знаю, что бы я делала… Женька, ты не представляешь просто, какой это был ужас! Изо дня в день, вечный, постоянный! А самое страшное — знать, что проживешь еще лет пятьдесят — вот так вот, в позе бревна! Пока мама с Машкой были дома, я еще держалась. Мама уходила на работу, Маша — в школу, и я выла!
— Светка! — потрясенно выдохнул Зенков. — А я ничегошеньки не знал… Вот же ж… Маша всё как-то увертывалась — болеет, говорит. А чем, как, что? Вот это ничего себе…
— Миша, по сути, не одну меня спас. Но и маму, и Машу — каково бы им пришлось?
Я решительно вошел, щелкая тяжелыми ножницами.
— Светланка, не преувеличивай только. Кое-что я могу, но рак на четвертой стадии — это приговор, который мне точно не обжаловать. Или вон, как у Светы, — повернулся я к Женьке, — у нее нерв передавлен был, а если б разорван? Тогда всё… Так, товарищ сержант, будем снимать гипс. А то мешает…
— Кромсай! — мужественно кивнул Зенков.
С осторожностью надрезая повязку, я взглядывал на Женьку.
— Только давай так договоримся: о лечении — никому! Мне слава Христова на фиг не нужна. Маша знает, Света знает, Рита… Ты тоже свой…
«Товарищ сержант» натянуто улыбнулся, сильно нервничая.
— Ри-ит! — выглянула Светланка в коридор.
— А-а? — донеслось из кухни.
— Миска нужна! С теплой водичкой. И тряпка!
— Ща-ас!
Вскоре, плотно сжав губы и тараща глаза, на пороге замерла Маша с трясущимся и плещущим тазиком. Светланка быстренько отобрала у сестрички «заказ», и ласково выпроводила. Из коридора послышался долгий всхлип.
— Да я не за себя даже… — скривился Женька. — Черт, думаю, с ним, с училищем этим! Ну, куда мне во взводные — хромому? С палочкой? Так не безногий же! И на гражданке жить можно! Но Маша… Ей до того жалко меня, что… Я ж сюда, к вам ехать не хотел! Да ну, думаю, ковылять тут буду, мешать только! Но Маша упросила…
— И правильно сделала… — пропыхтел я, работая кусачками. — Свет, размочи тряпочкой, а то у него лохматость повышена, все волосы выдерем…
— Да ладно! — бросил Зенков.
— Ногой не шевели!
— Да хоть так, мон шер… До того чешется, а никак!
Мы со Светой бережно сняли гипс и, не сговариваясь, покачали головой — вся нога в багровых шрамах. Покалечило «лапу» изрядно…
Шевелёва осторожно обмыла ступню водой
— О-ох! — выпучил глаза Жека.
— Не дергайся!
— Печет! Ох… Как будто в ведро с кипятком сунул!
— Потерпишь… Свет… Я уберу боль, а ты вот здесь и здесь надави… Чтобы сошлись краями… Ага… Удерживай!
Минут через пятнадцать мы закончили, и впустили Машу, торжественно вручив ей толстый шерстяной носок — пусть сама о своем Женечке заботится…
— И я буду ходить, как все? — дрогнул голос у Зенкова.
— Строем, — усмехнулся я.
Легли мы поздно, в половине двенадцатого, но о минутах, отобранных у сна, не жалели. Хорошо посидели! И потанцевали даже, не стыдясь Жеки. Сеанса три ему проведу еще, а потом и одной Светы хватит — долечивать…
— Миш… — донесся Риткин шепот. — Спишь?
— Не-а, — улыбнулся я невольной рифме.
Девушка завозилась, и притиснулась ко мне со спины.
— Ты такой молодец…
— Да ладно тебе… — я развернулся и обнял свое сокровище.
Рита тут же заерзала, устраиваясь поудобнее — положила голову мне на грудь, закинула ногу…
— Ничего не ладно! Представляешь — десантник! Герой! И калека! В девятнадцать лет! У-ужас…
Я кривовато усмехнулся, вспомнив жуткие «свертки» воинов-афганцев, напрочь лишенных и рук, и ног, но пугать девушку не стал. Ее беречь надо, уводя от инфернальности бытия.
— Спи, — шепнул я.
— Сплю… — толкнулось в ответ.
Мне снилось угрюмое ночное небо и багровые тучи — они клубились, рвались, сгущались и рассеивались. А понизу дыбились черные скалы, мрачного угольного оттенка — то ли они отражали кровавое свечение туч, то ли их блещущие антрацитом бока прятали жаркий разлив магмы. Красное на черном, черное на красном…
Воскресенье, 18 декабря. Утро
Москва, проспект Вернадского
Всю ночь падал невесомый снег, глуша звуки и нагоняя сон, а с утра завьюжило. Столбики ртути поползли вниз, и Рита узнала цвет морозного утра — синий, пронзительный и ярый.
Миша не стал будить ее, встал потихоньку, и ускакал по делам, оставив еще теплую яичницу. С поджаренными сосисками и помидорчиками — вчера завезли тепличные в гастроном на углу. Тугие, спелые томатики не пахли, как те, что набирают сок на грядках, так ведь зима! Рита впервые в жизни приготовила салат в декабре — свежие овощи, да с майонезиком… И под картошечку… Жареную соломкой! Что может быть вкуснее?
Нет, яишенка тоже ничего. Мишка, правда, отъел половину, обжора, но им с Наташкой хватило. Закутавшись в пушистые халаты, девушки чинно расселись за столом.