Цап-цап
Шрифт:
Это было ведро. Его, Семена, ведро, лежащее прямо под ногами.
Старуха разжала пальцы — и вцепилась ему в руки прямо под локтями.
— Тсап-тсап, — сказала она добродушно.
Семен посмотрел ей за спину и увидел тот же самый пруд, в котором он когда-то давным-давно пытался ее утопить. Они вернулись на ту же самую поляну.
— Вот оно что, значит, — сказал Семен глухо. — Кругами меня водить будешь, да? Куда ни пойду — всё здесь окажемся?
Старуха улыбалась. Тогда Семен опять ее пнул.
— Ну ладно, — сказал
Дальше они шли молча. Семен, сберегая силы, не разговаривал, а лишь косил глазами по сторонам, стараясь заметить тот самый момент, когда свернет с дороги, но все равно проморгал. Не больше чем через двадцать минут под ногами вновь звякнуло ведро.
— Петлю, значит, крутим, — кивнул Семен, который уже ничему не удивлялся. — Примерно в двадцать минут. Значит — где-то километр. Полкилометра — удаляемся, полкилометра — приближаемся. Так? — Старуха не отвечала, но он и не ждал ответа. — Ну что ж. Попробуем по-другому.
Он вновь направился вперед — сосредоточенно, молча, практически не моргая. Сквозь кусты старуху больше не тащил — берег силы. Через десять минут он резко сменил направление и пошел вправо, а еще через минут пять — вновь вернулся к прежнему направлению.
На этот раз он заметил ведро раньше, чем на него наступил.
Остановившись, Семен понял, что усталость берет свое. Он уже очень давно ничего не ел и не пил. В лесу наступили сумерки, небо теперь стало высоким и удивительно прозрачным, тогда как на земле под деревьями уже собиралась ночная тьма.
— Выматываешь, — понял Семен. — Ночи ждешь. Пока усталость не сморит, а там и кушать пора? Но ты же помнишь наш уговор? Мы с тобой ночи ждать не будем, еще по свету друг друга жрать начнем.
Семен вновь побрел вперед, уже не разбирая дороги. Вошел в кусты, оцарапался — и двинул дальше, чувствуя, как по рукам, разодранным колючками малины, течет кровь. Потом вдруг замер. Обернулся.
Руки старухи тут же разжались, но Семен успел вцепиться в нее сам, и старуха, зашипев, вновь схватила его под локтями.
— Не спеши-ка, — сказал Семен, о чем-то размышляя. — Успеешь еще перехватиться, будет время. А только скажи мне вот что — а откуда здесь малина, а? — Семен вновь повернулся к старухе. — Все не было, а тут вдруг — целые заросли. И под ногами… не хлюпает ведь больше, нет? — Он несколько раз ударил ногой по сухой земле, покрытой сосновыми иголками. — Смотри-ка! И правда — сухо! Когда ж мы с тобой с болота выбрались, милая? Мы же вроде кругами ходим?
Старуха со злостью смотрела ему в лицо. Семен хмыкнул.
— Видать, это не ты меня кругами водишь, а лужу свою проклятую за нами таскаешь, так? Что же это за лужа такая? Могила твоя? Уж надеюсь… — Он покачал головой, с ненавистью смотря на старуху. — Да, я надеюсь, что тебя в этом говне похоронили когда-то, а перед этим еще и потоптались на лице твоем гнусном… Но чего это мы все
В этот раз старуха упиралась, но Семен с силой оторвал ее от земли и практически понес перед собой. Теперь он уже везде видел признаки уходящего болота. Исчезли вездесущие заросли, уступив место поваленным соснам и елям, а под ногами захрустели шишки.
— Неправильно мы идем, — пробурчал Семен, но на заходящее за спиной солнце оборачиваться побоялся. — Просеку, видать, пропустили где-то… Ну да ничего, через лес пройдем. Оно ведь как — если идти все время вниз, то и к воде выйдешь, так?
Старуха не ответила, но через некоторое время они вновь вышли к тому же самому пруду. Тот казался неправильным, даже инородным среди сухого хвойного леса. Семеновского ведра на этот раз видно не было.
— Что, потеряла ведерко-то? — спросил ее Семен. — Четыреста рублей в Смоленске. Теперь должна будешь. Ну да бог с ними, с деньгами. Ты лучше скажи, что у тебя с этими бородавками-то за фетиш такой? Что мне их теперь, сводить — или сразу руки себе резать, а? — Семен хрипло рассмеялся. Он чувствовал, что сходит с ума. — У меня вообще с кожей проблем не было, даже в детстве. Потому и не спрашиваю. Ты ж, наверное, с самого детства таким уродом была, небось знаешь побольше моего…
Семен покачнулся и, чуть не упав, привалился плечом к дереву. Руки старухи сноровисто перебрались выше локтей, почти нежно поглаживая дряблыми пальцами его кожу. Семен устало пнул ее в ногу.
— Все не успокоишься. — Он старался отдышаться. Круги перед глазами начали наконец пропадать. — А я вот что-то притомился… Видимо, следующий прудик последним для нас будет. Дотащу тебя, передохну немного — и буду нос тебе, сука такая, отгрызать… Только погоди, дай продышаться.
Старуха молча наблюдала за ним. В свете уходящего солнца ее глаза сияли голодным блеском.
Семен вдруг подумал о маме, уехавшей с отчимом несколько лет назад в Краснодар. Он ведь после этого так их и не навестил. Потом подумал о сводной сестре и о том, что обещал ей прислать фотки грибов по ватсапу. Подумал о телефоне в своем кармане, который, наверное, после купания в пруду уже никогда не будет работать. И о том, что, чтоб его вытащить — нужны руки. Подумал о работе, о своем взятом со скандалом отпуске и что возвращаться он туда, видимо, уже не будет. И домой тоже возвращаться не было смысла — в Москве его все это время держала только работа. Вспомнил про девушку, которая уехала в Питер на лето, а оказалось — навсегда. Вспомнил еще девчонку из чата, с которой иногда виделись. Подумал о друзьях — но как-то отстраненно. Он ведь даже не сообщал им, что уехал в деревню на несколько дней, — как-то руки не дошли.