Царь-Север
Шрифт:
Мастаков, подтверждая, что он «новичок», неуклюже поднял вертолёт и повёл, повёл, как тот водитель, у которого сзади машины написано: «Осторожно! Путаю педали!» Потоптавшись по воздуху, приседая и взмывая вверх, то и дело «путая педали», Ми-8 прошёл над рекой – вода покрылась крупными морщинами. На берегу вертушка наклонилась – мордой чуть не сунулась в верхушки ближайших лиственниц.
Тиморею стало не по себе. Молодой сухощавый «Архангел» вышел из кабины. Тревожно посмотрел на пассажира.
– Не тошнит?
– Нормально. А чего он так летит? Сикось-накось…
Эдуард поплотнее закрыл за собою дверцу кабины.
– Козёл
У Тиморея под ложечкой противно засосало.
– А как же это… Как ему доверили?
– Волосатая лапа.
– Чего?
– У него там свои люди! – Архангельский глазами показал наверх.
– Странно.
– А что тут странного, Тимоха? Или забыл, где живёшь? Всё по-русски. На авось.
– Что вы хотите сказать?
– Авось долетим…
– Ну, спасибо.
Сухощавый Эдик прикусил губу, чтобы улыбка не расползалась.
– Парашют надень на всякий случай.
Художник изумленно вскинул кисточки бровей.
– Парашют? А где он?
– Вон, под лавкой… Ты с парашютом когда-нибудь прыгал?
– Не приходилось.
– Прыгнешь, – уверенно «утешил» Архангельский. – Вот кольцо. Высота небольшая, поэтому надо дергать сразу. Да ты не волнуйся. Я думаю, всё обойдется. Это так – на всякий пожарный…
Сделав скорбное лицо, Архангельский ушёл в кабину, умышленно оставляя дверцу незакрытой. Пилоты несколько минут сидели в креслах и «подыхали» со смеху, украдкой наблюдая, как Тиморей запрягается в лямки рюкзака, набитого крупою и мукой.
Потом вертолёт неожиданно перестало бросать. Это, видно, потому, что Мастаков доверил штурвал сухощавому Эдику, имеющему опыт работы в условиях Севера. Так подумал Тиморей, когда увидел командира, выходящего из кабины.
– О! – Абросим Алексеевич изобразил удивление. – Ты зачем парашют нацепил? Кто тебя напугал?
– Никто. – Тиморею не хотелось продавать «Архангела». – Просто, гляжу, валяется под лавкой. Дай, думаю, примерю.
– Ну и как? Не жмёт? – поинтересовался Мастаков, покусывая нижнюю пухлую губу.
– Ничего, терпимо. Тяжеловатый, правда…
– Так сними, чего ты маешься?
– Да нет, всё путём… – Тиморей тоскливо посмотрел в иллюминатор. – Долго нам ещё пилить?
– Скоро. Если, конечно, с курса не собьёмся.
– А что?.. – Художник дёрнул носом. – Бывали случаи?
– В тумане, в снежных зарядах всякое бывает. Этот, который сейчас за штурвалом… Он из себя изображает опытного ковбоя… – Абросим Алексеевич затылком показал на кабину. – Этот ковбой в прошлом году так сбился с курса – приземлился в районе Канады. В нейтральных водах…
– Как «в нейтральных водах»?
– Очень просто. На льдину. Дело чуть не кончилось международным скандалом.
– Ого! Вы тут весело живёте, я смотрю!
– Да что ты! Обхохочешься! – Мастаков, уже не пряча смеющихся глаз, поинтересовался: – Из деревни?
– Из деревни.
– Из глубинки?
– Из глубинки. А что?
Командир фуражку сдвинул на затылок.
– Хорошо сохранился.
– В каком это смысле?
– В смысле наивности.
Как это ни обидно, а всё же факт: наивность хороша до определённых пределов, а дальше – увы! – начинается глупость. Не сразу до художника дошло, что его разыгрывают как мальчишку. Напрягаясь, он летел как курва с котелком –
Редкий человек не восторгался этим гениальным лётчиком.
Абросим Алексеевич Мастаков был мастер своего дела. Мастак. Не зря его прозвали воздушным акробатом. Но Тиморей пока ещё не знал и потому кольцо «парашюта» готовился рвануть, когда Ми-8 – уже в который раз – неожиданно резко заваливался набок, словно теряя управление и грозя опрокинуться в пучину, вскипающую белыми стружками пены. Это был нормальный почерк Мастакова, азартного рыбака. В тундре он частенько так летал – «набекрень». Зависал над реками, высматривал тайменя на перекатах, в омутах, в ямах с обратным течением и даже под водопадами – в излюбленных местах кормёжки. Обнаружив тайменя, Абросим Алексеевич отдавал штурвал помощнику, а сам хватал рыбацкое орудие. Вертушка зависала над рекой – и начиналось цирковое представление. Командир не успевал блесну закидывать. Таймень хватал рывком, как бешеный. Садился на мёртвый зацеп и превращался в «летающую рыбу». Яростно сопротивляясь, таймень взмывал на леске. Калёными жестянками жабры топорщил, одуревая от воздуха. Толстым брусковатым телом кренделя выделывал, пытаясь сорваться с крючьев. Попадая в тёмную трясучую кабину, таймень ударялся крупной башкой о грязный пол и ошарашено пялился на хохочущего рыбака, с кровью, с мясом впопыхах вырывающего из рыбьей пасти самопальную блесну, вооруженную тройником из кованых крючьев. Скоро в салоне вертолёта на полу трепыхалось несколько упитанных «зверей». Как в магазин сходили. Бросая спиннинг, вытирая руки, Мастаков садился за штурвал. Подмигивал помощнику и дальше гнал вертушку.
Довольный рыбалкой с воздуха, Абросим Алексеевич пригласил новичка в кабину.
– А мы ведь знакомы! – сказал Мастаков. – Забыл? Мы с тобою вместе ссылку в Туруханске отбывали. Ха-ха…
– Ссылку? – Лицо Тиморея вдруг просияло. – А я сижу и думаю, ну, где я видел вас? А там, в салоне-то, немного свету, не разглядел. А вот теперь – узнаю! Да, да, мы с вами встречались во время грозы в Туруханске. Я даже хотел портрет ваш написать. Натюрморду, как сказал один великий…
– Верно, верно! – Мастаков засмеялся. – Мир тесен! Ну, как ты? Где живешь?
– Всё там же. На Валдае.
– Чем занимаешься?
– Работаю… валдайским колокольчиком.
– Это как понять?
– А так, болтаюсь под дугой… – Тиморей усмехнулся. – Это называется – быть на вольных хлебах.
– Да? Ты что-то не сильно поправился на этих хлебах.
– Ничего, поправлюсь. Хочу в Ленинград перебраться. Там можно будет выставку устроить.
– Правильно мыслишь. Надо на большую дорогу выходить.
– На большую дорогу с топором выходят. – Парень засмеялся. – А у меня только кисточка да карандаш.
В ту далёкую пору Тиморей Дорогин только-только начал зарабатывать на жизнь своим робким художеством, с хлеба на квас перебивался. Приходилось малевать портреты передовиков социалистического соревнования – «натюрморды», как шутил Дорогин. А для души у него была работа над «Красной книгой», которую правильнее было бы назвать «красной фигой»: смотришь в эту книгу, а видишь фигу – исчезающие растения, редких животных и зверьё. Красную книгу пишет всё человечество, бездарно пишет, не переставая удивлять тупым упорством в деле «покорения» природы.