Царь
Шрифт:
— Чего творите, окаянные, — кричали они, — как воевать, так вас нету!
Стрельцы поначалу смутились, но затем повинуясь приказу десятника все же попытались оттеснить местных и схватить юродивого, но того уже и след простыл.
За всем этим с тревогой наблюдали пришедшие в Новодевичий монастырь женщины. Старшая из них — Авдотья Пушкарева, торопливо перекрестилась и с тревогой сказала дочерям:
— Гляньте, что делается! И чего я вас послушалась да пошла сюда. В слободской церкви бы и помолились.
— Полно тебе, маменька, —
— Да что же ты матери перечишь, оглашенная! — Возмутилась стрельчиха и повернулась еще к одной участнице похода, — хоть вы ей скажите боярышня!
Алена Вельяминова, к которой она обращалась, в ответ лишь вздохнула и кротко ответила:
— Ничто, поставим свечи к чудотворной иконе и пойдем. Оно и вправду тревожно в городе.
Сестра всесильного окольничего, по своему обыкновению, была одета как простая зажиточная горожанка и ничем не выделялась на фоне семейства Пушкаревых. Пожалуй, что Глаша с Марьюшкой были и понаряднее. С отъездом брата на войну присмотр за ней стал не таким строгим, однако помня обещание данное Никите, одна она больше не ходила. Разве что в церковь. Отстояв службу, женщины собрались было уходить, но тут им путь преградила послушница.
— Зовут вас, — тихо, но вместе с тем твердо сказала она, обозначив легкий поклон.
— Нас? — Удивились девушки, и переглянусь со смертельно побледневшей матерью.
Делать было нечего, и они последовали за скользившей, словно черная тень монастырской служительницей. Та привела и в просторную палату и, еще раз поклонившись, тут же удалилась. Девушки снова встревоженно переглянулись, но тут к ним из ниши вышла монахиня одетая, в отличие от большинства сестер, богато и даже с некоторым изяществом. Ряса, апостольник и немного сволакивающая сзади мантия были из тонкого заморского сукна, а наперсный крест блестел золотом. В руках игуменья (а это была она) перебирала ярко-синие четки.
Увидев ее, Авдотья страшно побледнела и повалилась в ноги, но та не дала ей пасть ниц и помогла подняться.
— Прости меня матушка… — пролепетала стрельчиха, но та снова прервала ее.
— Не за что тебе передо мной виниться, а за прочее Бог простит!
Оставив Пушкареву, монахиня подошла к склонившимся в поклоне девушкам и внимательно их оглядела.
— Выросли уж, — бесстрастным голосом промолвила она, — красавицами стали. Женихи есть? Погодите, не говорите. Я сама скажу.
Девушки растерялись от такого поворота событий и только хлопали глазами, а таинственная инокиня пристально взглянув каждой в глаза, продолжила говорить:
— Ты, — обратилась она к старшей, — скоро замуж выйдешь. Отдаст тебя Анисим за суженого твоего. Будет у вас все хорошо, семья, дом, дети.
— Спасибо, матушка, — поклонилась ей, зардевшись, черноволосая красавица Глаша, но та не стала ее слушать и обратилась к Марьюшке.
— Красавицей
— Что же и не любить теперь? — Вдруг воскликнула Марьюшка и сама испугалась своей дерзости.
— Голосок звонкий, ровно колокольчик, — покачала головой монахиня и на глаза ее вдруг блеснули слезы, — и язык удержу не знает. Бедная девочка, ты о заморском принце мечтаешь, а того и не ведаешь, что и у принцесс хлеб горек бывает.
— Отчего так, матушка?
— Матушка… — словно со стоном повторила таинственная незнакомка, но справившись с собой, продолжала, — оттого, милая, что они слезами своими его поливают.
— И что же делать?
— Ничего. Своей судьбы никто не минует. Спаситель твой от многих горестей тебя защитить сможет, но и ему не все подвластно.
— Что же и не любить теперь? — повторила вопрос Машка.
— Как же девице не любить, — покачала головой игуменья, — нельзя без того. Только рано тебе об сем думать. Всему свое время, милая.
Договорив, она решительно отвернулась от младшей Пушкаревой и внимательно оглядела Алену.
— А мне что скажешь, Ксения Борисовна? — Тихо спросила Вельяминова, выдержав ее пронзительный взгляд.
— Была когда-то Ксенией, — покривила губы настоятельница Новодевичьего монастыря, — а теперь многогрешная монахиня Ольга перед тобой. Ты мне вот что скажи, боярышня, по себе ли ты сук рубишь?
— Сама сказала, что своей судьбы не минуешь.
— Верно, а ОН тебе разве не говорил, что всякий сам кузнец своей судьбы?
— Говорил. А только я для себя иной судьбы не желаю!
— А не боишься, что сама в этих стенах окажешься, знаешь ведь, поди, для чего сия обитель поставлена?
— Не боюсь!
— И если за каждый день с ним, придется годом здесь заплатить?
— Пусть так, но хоть один день да мой!
— Будь по-твоему, получишь что хочешь. Только потом не жалуйся.
Выйдя из ворот монастыря женщины, двинулись было к ожидавшему их возку, но дорогу им преградила толпа народа собравшегося вокруг расхристанного ратника без шапки истошно вопящего: — Измена!
— Что случилось то? — встревоженно спрашивали его собравшиеся.
— Побили войско наше под Можайском, — выдохнул тот.
— Как?
— Немцы изменили! Государь погиб! Войско все наше полегло!
— Врешь!
— Я сам там был! — Продолжал отрывисто выкрикивать ратник. — В полку князя Пронского. Мы по ляхам ударили, а немцы нас не поддержали!
Ответом на эти слова была лишь гробовая тишина. Казалось, даже вездесущие воробьи перестали чирикать, узнав о постигшем горожан несчастии. Тем временем, к ратнику присоединился давешний юродивый и заорал что было мочи:
— Немцы в Кукуе колдовством занимаются! Лизка Лямкина на войско наше порчу навела!