Царь
Шрифт:
— Езус Мария, — воскликнул Янек, — неужто вашу милость так оскорбили мои слова?
— Нет, что ты, просто я думала, что после всего того что со мной случилось, на меня ни один шляхтич не посмотрит иначе как с презрением.
— Что вы такое говорите, да разве найдется на всем белом свете такой человек, которому пришло бы в голову презирать вас!
— Ты просто очень добр, Янек, на самом деле моя жизнь кончена. Я дурная женщина и никому не нужна. Надеюсь, я смогу вымолить у Господа прощение.
— Простите, панна Агнешка, — снова вмешался в разговор Криницкий, — а только теперь вы говорите глупости. Оно, конечно, нехорошо, что с вами приключилась такая беда, да только вы еще
Спешное бегство и полное лишений путешествие оставили свои следы на прекрасном лице панны Карнковской. Волосы ее были грязны и спутаны, румянец на щеках сменила болезненная бледность, а текущие из глаз слезы оставили на давно не мытом лице грязные полосы. Но глаза… глаза ее оставались прежними. Они умели быть лучистыми как утреннее солнышко и колючими как льдинки, теплыми как погожий летний денек и холодными как февральская вьюга. Но теперь эти глаза были полны необычайной горечи, и всякого взглянувшего в них непременно защемило бы сердце.
— Вы не понимаете, — глухо сказала она, отвернувшись, — я ношу под сердцем ребенка. Я беременна от…
— Молчите, — прервал ее Корбут и, опустившись рядом на колени, снял шапку. — Одно ваше слово, и нас обвенчают в первом же встреченном нами костеле. Клянусь вам, кого бы ни послал вам Господь, я воспитаю этого ребенка как своего собственного. Клянусь вам также пресвятой девой Марией, что ни словом, ни помыслом никогда не упрекну вас ни в чем.
Девушка с изумлением посмотрела на стоящего перед ней на коленях молодого человека и, как видно, не знала, что ему ответить на эти слова. Неизвестно сколько бы они так молчали глядя друг на друга, но их снова прервал пан Адам. Вероятно, старого циника так растрогали эти слова, что он отвернулся, чтобы скрыть заблестевшую в глазах слезу, а заодно не видеть шапки Янека и не прикидывать какие ветвистые рога могут украсить ее в будущем, но через минуту он встревоженным голосом сказал своим спутникам.
— Янек, дружок, и вы — прекрасная панна, уж простите, что я мешаю вам, а только мы здесь не одни. Если мы немедля вскочим в седла и поскачем прочь, то может Господь и смилуется над нами.
Молодые люди послушались Криницкого и вовремя. Едва они оказались в седлах, с другой рядом раздался треск сучьев и на поляну начали выезжать московские ратники. Троим беглецам, не оставалось ничего иного, как ударить шпорами бока своих измученных долгим путешествием коней и попытаться спастись, поминутно рискуя быть выброшенными из седел хлестким ударом ветки. Впрочем, лошади их преследователей тоже были не свежими, и какое-то время погоня шла на равных. Однако лес скоро стал редеть и преследователи, которых было человек двадцать, стали догонять их, окружая при этом и улюлюкая. Отчаявшаяся Агнешка уже готова была просить Янека, чтобы он лишил ее жизни, избавив тем самым от нового плена, но бешенная скачка не давала ей вымолвить и слова. Погоня была уже совсем рядом и, казалось, ничто не сможет спасти беглецов, как вдруг перед ними оказалась немаленькая речка. Не колеблясь, бросились они в ее воды, решившись, что лучше утонуть, чем попасться своим врагам. Но на их удивление, преследователи и не подумали лезть в воду, а развернулись и, нахлестывая коней, поскакали назад. Это странное
— Само провидение послало вас нам на помощь, ясновельможные паны, — воскликнул Криницкий, выбравшись на берег. — Скажите мне ваши имена, чтобы я до конца жизни поминал их в своих молитвах!
— Я ольшанский староста(?) Якуб Храповицкий, — отозвался их предводитель. — Сердечно рад, что вам удалось спастись, панове. А как вас прикажете называть?
— Меня зовут Адам Криницкий, шляхтич герба Вовк (?), а это мой юный друг Ян Корбут и…
— И его невеста, — закончила за него тяжело дышащая панна Агнешка.
— Невеста? — Удивился польский военачальник. — Неподходящее тут место, чтобы гулять с невестами.
— Покажите нам где тут ближайший костел, — воскликнул счастливым голосом Янек, и мы тут же исправимся!
Из кустов на другом берегу, за ними пристально наблюдали два русских ратника. Один из них — добрый молодец, косая сажень в плечах, в рейтарских доспехах, кусая губы, смотрел на поляков, как будто стремясь разобрать их лица. Второй постарше, в стеганном тягиляе, бегло окинув взглядом готовых с боем гайдуков с досадой сказал своему товарищу:
— Савушка, какого нечистого мы с тобой тут высматриваем? Неровен час, латиняне решат таки на наш берег перейти, что тогда делать будем!
— Ничто, дядюшка, — пробасил в ответ рейтар, — бог не выдаст, свинья не съест! Должен я ее найти, сердцем чую рядом она.
— Прокляну, — не слишком уверенным тоном посулил ему дядюшка.
— Все одно не отступлюсь, — набычился в ответ племянник.
— Да что ты будешь делать! Господь ведь от тебя раз за разом беду отводит, а ты за ней сам, будто телок за титькой…
— Протасовы от своего никогда не отступались!
— Ладно, поглядим. А сейчас айда к Михальскому, расскажем про ляшский отряд.
На следующий день, сенаторы явились на переговоры без королевича. О'Конор ходивший к нему, сообщил мне, что у Владислава воспалилась нога, и он плохо себя чувствует, иногда погружаясь в забытье. Поляки, убедившись, что он иноземец, разрешили ему осмотреть высокопоставленного пациента и оставить для него снадобья. Давали они их королевичу или нет неизвестно, но мой лейб-медик собирался навестить его сегодня же вечером. На сей раз, был мой черед удивлять противника. Едва мы уселись на свои места, я сделал знак и шестеро поддатней в черных расшитых серебром кафтанах сквозь расступившуюся толпу охраны внесли гроб с телом Ходкевича. Сразу после сражения, едва его опознали, я приказал принять меры к сохранению тела. Пьер сразу заявил, что средств для бальзамирования у него при себе нет, поэтому останки прославленного полководца просто залили медом. Едва сенаторы поняли, что именно им принесли, они тут же поднялись со своих мест и обступили со всех сторон гроб.
— Какой выкуп вы хотите? — Хрипло спросил Гонсевский.
— Ян Кароль Ходкевич, был храбрым воином и достойным противником, — покачал я в ответ головой, — я хочу лишь, чтобы его тело было предано земле, со всеми причитающимися почестями.
— Весьма достойные намерения, — покивал епископ Новодворский, — я сам отслужу заупокойную мессу по пану гетману.
— Тогда мы можем быть спокойными за его душу.
— Ваше королевское высочество, — начал епископ, видимо приободренный моими словами, — под Можайском, очевидно, пало много храбрых воинов, чьи души также нуждаются в напутствии служителя истинной церкви. Нельзя ли организовать их отпевание по обряду Римско-Католической церкви?