Целитель 8

Большаков Валерий Петрович

** *

– Бедненький… - жалостливо вздохнула Наташа, поглаживая мою руку. – Вечно тебе достается… Мы и сами своего буржуя еле терпим, так у нас хоть все по закону, а ты, как нелегал…

– Как Штирлиц! – белозубо улыбнулась Светлана. И вздернула бровки в веселом изумлении. – Слушай, а и правда, устала! Да, Наташ?

– Ну, так... – хмыкнула Ивернева. – Скольким мы сегодня мозги промыли!

– Кушайте, кушайте, - добродушно проворчал я. – Восполняйте

калории.

Жослен накрыл нам столик в гостиной, увешанной дорогущими старинными гобеленами, и девчонки охотно подкреплялись.

– Молодцы, что про эгрегор не рассказали… - я подлил «боевым подругам» горячего какао.

– А фиг им! – задорно выразилась Света.

Наташа заливисто рассмеялась.

– Вспомнила, как Андропов Иванова вычислил! Это ж он тебе про Форда сболтнул…

Девушка затихла, взглядом умоляя не сердиться.

– Наташенька, миленькая, - я взял ее безвольную ладошку обеими руками, - не расстраивайся! Ерунда это всё! – помолчав, добавил: - Послезавтра Барух явится сюда…

– Мы поможем! – выпалила Светлана, и осеклась.

– Нет, девочки, - серьезно качнул я головой, - это игры для мальчиков. Встретимся в среду, о`кей?

Девушки закивали.

– В Центральном парке, наверное, - прикинул я.
– В замке Бельведер – местные туда не ходят…

– Будем, как штык! – пылко заверила меня Наташа.

– Как два штыка! – поправила ее Светлана, и мило улыбнулась.

Пятница, 5 мая. День

Нью-Йорк, Форест-хиллз

…Напольные часы издали долгий звон – одинокий набатный удар проплыл, угасая, по анфиладе от малой приемной до гостиной.

«Босс подъедет часам к четырем», - припомнил я. Времени мало, но три часа у меня есть. Осталось "мелочь пузатую" извести, по имени Габа.

Аидже уверяет, что черный колдун помешан на культе вуду – не на пошлом гаитянском новоделе, а на древних темных таинствах, спрятанных от непосвященных в африканской глубинке. Дескать, Габа не просто колдун-бокор, а жрец-хунган.

– Хулиган, - буркнул я, спускаясь по лестнице и сворачивая в левое крыло, к часовне. Ну, разумеется…

Приглушенный бой барабанов настиг меня еще в коридоре. Тупые удары чередовались в диком ритме, пуская эхо под своды. Дубовая дверь часовенки, прикрытая наполовину, выпускала душную вонь – запах горячего воска смешивался с дымком сожженных трав.

Я остановился на пороге. М-да…

Габа умудрился превратить постную молельню в замызганное святилище духов-лоа. Рядами горели черные свечи, на приступочке наяривал магнитофон «Сони», частя записью обкуренных барабанщиков, а посередке криво торчал кривоватый шест, символизирующий «дорогу богов».

Худой и мелкий Габа, утопая в коротких, обтрепанных штанах плясал вокруг столба,

напоминая бесхвостого черта, и брызгал водой из кувшина, чертя струйкой магический круг.

Решение пришло мгновенно.

«А поучаствую-ка я в церемонии!» - мелькнуло в голове.

– Папа Легба, отвори ворота, - заунывно тянул колдун, шевеля острыми лопатками. – Папа Легба, отвори ворота и дай мне пройти! Отвори ворота, чтобы я смог возблагодарить лоа Эрзули и Геде!

Белый петух, привязанный в сторонке, блестел бусинками глаз. Встряхнув гребешком, он словно подпел черному жрецу:

– Ко-о…

Юркий Габа, вертясь и пританцовывая, щепоть за щепотью усыпал пол мукой. Пот струился по лицу цвета сажи, костлявый торс блестел в огнях свечей, как антрацитовый, а я будто бы включился в ритуал, дожидаясь выхода на сцену. В роли лоа Легбы.

Гримасничая и повизгивая, Габа водил пальцем по просыпанной муке, рисуя символы веве, знаки-маячки, вызывающие духов. И я переступил порог.

– Папа Легба! – хрипло взвыл хунган, пуча глаза и воздевая руки. – О, Папа Легба! Ты явился!

– Ты звал меня, - я торжественно возложил руки на костлявые плечи, вытягивая энергию из трепещущей негритянской тушки. – Ниспосылаю благодать на тебя!

Габа забился в экстазе. Вцепившись в истошно орущего петуха, он схватил нож и махом отсек голосящую голову.

«Красное и черное…», - мелькнуло у меня.

Досматривать сцену, где «зомби» сосет кровь, я не стал – противно. А уж пополнять хунганом ряды моих верных слуг – совершенно без толку. Дикарь хуже безумца, он, как муха паутиной, обмотан чудовищными суевериями и табу.

Издалека донесся мелодичный бой. Два часа.

Покусывая губу, я замешкался – и нервно хихикнул. Ну, и чего ты маешься, собственно? А коллектив на что?

– Хосе! – воззвал я. – Мануэль!

Гереро нарисовался первым, не топоча, как Лопес, а двигаясь стремительно и бесшумно. Воздвигся статуей командора – и поедает меня глазами.

– Там Габа, - махнул я рукой на звук тамтамов. – Устроил в часовне священную помойку. Убей его, а Седрику передай, чтобы навел порядок.

– Всё сделаю, хозяин, - пророкотал Хосе.

Кланяясь, он развернулся, удаляясь по коридору - и суя руку к наплечной кобуре. Из дверей гардеробной выглянула Элспет. Проводив подведенными глазами широкую спину телохрана, она подскочила ко мне и чмокнула в уголок губ.

– Простите, сэр… - залепетала горничная, рдея румянцем.

Я ущипнул ее за щечку, и словно включил свет в девичьих глазах – они засияли.

* * *

На улице было тепло, деревья шелестели свежей листвой, но Барух вылез из лимузина, обряженный в кашемировое пальто. Рукою в перчатке нахлобучил на голову фетровую шляпу, и зашагал к дверям, постукивая изящной тростью с литым серебряным набалдашником.