Целитель

Кессель Жозеф

Но за пять лет его влияние на Гиммлера очень возросло и глубоко пустило корни. Рейхсфюрер привязался к нему, верил ему так, как ни одному человеку на свете. Керстен же разделял нравственные ценности и пользовался поддержкой цивилизованного мира, который воплощало шведское правительство. И даже в ближнем кругу рейхсфюрера, находившегося в отчаянном положении, доктор был не одинок — в одном с ним направлении работали также его надежные и преданные союзники: Брандт, которому Керстен полностью доверял, командующий войсками СС Бергер и Шелленберг, в руках

которого была сосредоточена власть над всей шпионской сетью и которого Гиммлер только что произвел в генералы по настоятельной просьбе Керстена.

Все эти факторы, вместе взятые, спустя неделю упорных усилий помогли вырвать восемьсот тысяч человек из лап неминуемой смерти. Эта победа была оформлена одним из самых примечательных документов военного времени.

Двенадцатого марта 1945 года в унылой палате солдатского санатория СС на убогом столе из некрашеного елового дерева Гиммлер в присутствии Керстена и Брандта собственноручно написал бумагу, которую сам же и озаглавил:

ДОГОВОР ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Там было написано, что:

1. Концентрационные лагеря не будут взорваны.

2. При приближении союзников на них будут вывешены белые флаги.

3. Ни одного еврея больше не казнят, и с евреями будут обращаться так же, как и со всеми другими заключенными.

4. Швеция может отправлять индивидуальные посылки еврейским заключенным.

Под этим договором они поставили подписи. Сначала Гиммлер, затем Керстен^[65].

15

Через два дня после подписания «Договора во имя человечества» Керстен, все еще продолжавший лечить Гиммлера в солдатском санатории, предотвратил еще одно массовое убийство.

Речь шла о Гааге. Немецкие войска все еще удерживали голландскую столицу. Один из самых красивых пригородов Гааги, Клингендаль, был превращен в настоящую крепость. И вот в первую неделю марта офицер по фамилии Фегеляйн — один из тех, кто обеспечивал связь между Гитлером и Гиммлером, — привез рейхсфюреру следующие приказы от хозяина: в случае, если защищать крепость Клингендаль будет невозможно, эвакуировать гарнизон, сразу начать бомбардировку с помощью ракет «Фау-2» и стереть Гаагу и особенно Клингендаль в порошок, не предупреждая местное население.

Гитлер был точен: «Это город германских предателей — они не должны нас пережить, ни один человек».

Гиммлер передал эти инструкции Брандту для сортировки, и тот сразу сообщил об этом Керстену. Доктор изо всех сил множество раз пытался убедить Гиммлера не выполнять приказы безумца. До 14 марта у него ничего не получалось, но в тот день он выиграл дело. Без всякого сомнения, у Гиммлера не осталось сил сопротивляться.

Итак, 14 марта он сказал Керстену:

— Вы правы насчет Гааги. Это все-таки германский город. Я его сохраню. Город вывесит белые флаги и сдастся

союзникам. Я имею право не выполнять этот приказ Гитлера.

Это объяснялось тем, что пусковые установки и технический персонал «Фау-2» входили в состав войск СС и подчинялись непосредственно Гиммлеру.

С тех пор Керстену удавалось добиваться всего, чего он хотел. Шестнадцатого марта с помощью Брандта, который очень хорошо умел составлять документы, доктор, сидя в палате санатория, сочинил длинный меморандум о капитуляции немецкой армии в Норвегии.

Итак, все порученные Керстену дела были выполнены. Однако перед своим отъездом в Швецию он чувствовал настоятельную необходимость вырвать у Гиммлера последнюю уступку.

Для Керстена это было личным обязательством перед самим собой. Это была верность давней клятве, которую он дал в ту ужасную бессонную ночь, после того как узнал, что Гитлер приказал истребить всех евреев.

«Я спасу столько, сколько смогу», — поклялся он тогда сам себе.

Он добился от Гиммлера, чтобы еще пять тысяч евреев включили в колонну шведского Красного Креста, увозившую освобожденных.

Но и этой победы доктору было недостаточно. Он хотел, чтобы рейхсфюрер сам подтвердил это представителю Всемирного еврейского конгресса лично.

Керстен прекрасно понимал, что никогда еще не осмеливался на более трудное дело. Надо было посадить лицом к лицу кровавого маньяка и объект его мании. Гиммлер должен был преодолеть ненависть и патологическое отвращение к евреям, осознание того, что он был их палачом, и свой страх перед Гитлером.

Но в этой невероятной игре судьбы, начавшейся пять лет тому назад, хозяином положения в эту минуту был не рейхсфюрер, всесильный шеф СС и гестапо, министр внутренних дел Третьего рейха и повелитель «Фау-2» и концлагерей. Им был иностранец, не имеющий никакой официальной власти, толстый и добродушный человек: доктор Феликс Керстен.

Семнадцатого марта во время одного из последних сеансов лечения доктор с совершенно естественным видом спросил Гиммлера:

— Что вы скажете, если представитель Всемирного еврейского конгресса приедет согласовать с вами все детали освобождения евреев, которое вы мне обещали?

Гиммлер подскочил на кровати и закричал:

— Да вы с ума сошли! Вы бредите! Гитлер меня расстреляет на месте! Как! Евреи — наши смертельные враги, и вы хотите, чтобы я, второй человек в рейхе, принял их представителей?

Керстен покачал головой:

— Теперь уже не время ни Германии, ни вам рассуждать, кто вам враг, а кто друг. У вас осталась только одна забота: что о вас скажет мир и История. И вот если после всего того, что сделали с евреями в Германии, вы примете одного из их представителей, то об этом скажут: «В Третьем рейхе есть только один по-настоящему умный и храбрый германский руководитель — Генрих Гиммлер».

Рейхсфюрер уже не был так уверен, он сомневался. Он спросил:

— Вы и вправду в это верите?