Цемент
Шрифт:
Его не слушали, и весь он, привычный, ежедневный, исчезал в буднях, как мелочь. Он всегда был на глазах, но его не видели, и его крики не доходили до слуха.
Жидкий чертил карандашом прямые и кривые линии на бумаге и рассекал их на части. И оттого, что лицо его стало спокойным и скучающим, он вдруг постарел и осунулся.
— Ты кажется, об этом хотел говорить, Лухава?
Лухава спрыгнул с окна, прошел мимо Глеба и опять возвратился к окну.
— Я был близок к мысли товарища Чумалова. Он формулировал ее лучше меня. Принять его предложение без прений и поручить ему сделать доклад в экосо.
Жидкий
— Утопия, товарищ Чумалов. Брось болтать о заводе: завод — каменный гроб. Не завод, а — дрова. Завода нет, а — пустая каменоломня. Для нас завод или прошлое, или будущее! Будем говорить только о настоящем — о доставке дров.
— Я не знаю, что, по-вашему, утопия, товарищ Жидкий. Если вы не скажете первого слова — завод, его скажут рабочие. Что вы толкуете: завод — будущее или прошлое!.. А на заводе вы были? Знаете, чем дышат рабочие? Почему они грабят завод? Почему дожди и ветры грызут бетон и железо? Почему идет разрушение и громоздится свалка? Рабочий не хочет заниматься антимониями. Плевать ему на барахло, которое валяется без цели и надобности. Вы тут внушаете ему, что завод — не завод, а брошенная каменоломня. Как же ему поступать после этого? И хорошо делает, что обдирает машины: все равно попадает к черту в зубы… Вы его сами толкаете на это. Во имя чего он будет охранять завод? Какой вы идеей его взволновали, чтобы он был не шкурник, а сознательный пролетарий?
Жидкий с живым интересом слушал Глеба и насмешливо раздувал ноздри.
— Завод ты делаешь своим идолом, товарищ Чумалов. Какого черта — завод, когда у нас бандитизм, голод и советские учреждения кишат предателями и заговорщиками? Кому теперь нужен ваш цемент и всякие цехи? На постройку братских могил? Вы агитируете за овладение производством, а мужик прет на город татарской ордой.
— Товарищ Жидкий, я понимаю это не хуже вас. Нельзя подходить к работе без всякой конкретной цели и строить ее на голых людях. Эти методы вашего крохоборства — к чертовой матери: теперь надо бороться за восстановление хозяйства. Пушки уже замолчали. Люди идут по домам, к своему долу. Теперь в разгаре дискуссия о профсоюзах и новой экономполитике. Вопрос этот надо ставить всерьез. Надо обсудить, с какого боку подойти, и организовать подготовительные работы. Мы уже дождались Кронштадта. А махновщина? А казачья контрреволюция? Белогвардейщина спит и видит, как бы накрыть нас врасплох, лопоухих…
Чибис поднялся и пошел к двери. Потом остановился и сказал многозначительно:
— Наш отряд особого назначения — плох. Если говорить о восстановлении завода, почему нельзя поставить вопрос о казарменном положении?
Он отворил дверь и ушел неторопливо.
Жидкий смотрел на дверь и улыбался понимающими глазами.
— Не будем спорить, товарищ Чумалов. Дело — в идее и в организации масс. Правильно.
Он крепко пожал руку Глебу.
— Выдрессируй, кстати, и Жука, товарищ Чумалов, а то он похож на голодную крысу.
Глеб взял под руку Жука и пошел с ним к двери.
— Товарищ родной!.. Глеб!.. Да мы с тобой, друг, горы ходить заставим… все бурки зарядим… факт!..
А Жидкий дружески крикнул:
— Товарищ Чумалов, не мешает тебе крепко поговорить
В дверях Лухава сжал локоть Глебу.
— Я о вас слышал от Даши. Ваш план мы обсудим совместно и сделаем его основной задачей нашей работы. Надо действовать не словами, а фактами. Будущее — в мозгах, настоящим оно становится в мускулах.
Они пристально посмотрели друг на друга и разошлись.
Даша… Лухава… Почему бы и Лухаве не быть третьим лицом в его драме? Возможно это? Нет, это слишком уж глупо…
3. Женщина в кудрях
Глеб подошел к Меховой и нечаянно опрокинул стул, который стоял на дороге. Сдерживая смех, она с удовольствием оглядела его фигуру.
— Умерьте свой натиск, товарищ Чумалов. Мы работаем и мирной обстановке.
— Виноват! Должно быть, не привык еще к вашим масштабам…
— Придется привыкать. Здесь вас скоро засадят за стол, и вы будете, как все, тянуть лямку администратора. Быстро забудете запах пороха и романтику боевых подвигов. Обмякнете и поблекнете дорогой товарищ. Вы назначены, кажется, секретарем заводской ячейки? Посмотрим, как вы справитесь с вашей ордой. Женщины там пропахли свиньями, козами и навозом. В каждом доме — лавочка и склад краденых вещей. Пройдет еще полгода — и завод будет разгромлен вдребезги. А какой завод!..
— А я сейчас вот ораторствовал насчет бремсбергов, жидкого топлива, электричества. Чудаки, они говорили только о доставке дров механической силой, а не сознавали, что ведь это и есть первый шаг к пуску завода. Сооружение бремсберга и оживлений машин — это одно и то же.
— Все вы болтаете одни и те же слова. На словах вы все богатыри, а на деле метите, как бы сесть поудобнее и превратиться в совбуров. Будни здесь очень скучны, товарищ Чумалов. В армии лучше. Просилась — не отпускают. Только вот жена ваша не чувствует этих будней и в каждой мелочи находит великое дело.
Даша стояла у стены и усмехалась. А в движениях ее было нетерпение.
— Теперь этот герой баклуши бьет, товарищ Мехова. Рад случаю — поточить лясы. Гони ты его отсюда в три шеи. Нечего его баловать.
— Вот видите? Деловая и строгая женщина.
— Это верно. Вы спросите-ка ее, как она обращается с мужем. Просто нет никакого терпежу… Не знаю, с какого боку к ней и подойти…
Мехова засмеялась и встряхнула кудрями.
— Не исполняет супружеских обязанностей? Какая жалость! Испортила бабу революция.
Даша тоже засмеялась, но в этом смехе он не слышал прежнего милого смеха невесты.
Женщины вытолкали Жука кулаками и наперебой кричали ему в коридор:
— Прошла ваша власть, бритые козлы! Сбрили вам бороды, и стали вы похожи на баб.
Мехова опять пристально осмотрела фигуру Глеба, и ему показалось, что она жадно обнюхивала его.
— Вы еще пока не пропитались нашим климатом, товарищ Чумалов: вы весь от армии и войны. Так и кажется, что вы завтра же укатите в свой боевой полк. Расскажите мне о ваших подвигах. Когда это вы получили орден Красного Знамени? Если бы знали, как я люблю армию! Ведь одно время я тоже дралась в окопах… под Манычем…
Она улыбалась, и улыбка эта была про себя. В глазах, ее переливались капельки затаенной радости.