Цена предательства
Шрифт:
Об этом капитану сообщили накануне, вытащив его на поверхность из глубокой сырой и узкой подземной тюрьмы. Тюрьмы, в которой он провел без малого неделю.
Широкомордый Али — главарь банды наемников, один из подчиненных Большого Чингиза, перекупил раненого офицера у пожилого чеченца, к которому на время забросили Сергея трое оставшихся в живых боевиков из разгромленной банды Грека. Сидя на кошме, Али произнес, как только капитана втащили в дом:
— Сегодня, русский, решится твоя участь. Молись своему богу, чтобы за тебя заплатили. Иначе умирать ты будешь
Сергей стоял на ослабевших ногах перед бандитом и старался не смотреть в его мутные бесцветные глаза. Это не понравилось Али.
— В глаза смотреть, свинья! Погляжу я на тебя, если Чингиз не привезет выкупа. В грязи, в навозе, у ног моих валяться будешь, пока я тебя на куски резать буду и собакам бросать. Долго умирать будешь, неверный.
Антонов слушал этого потерявшего от наркотика разум бандита и смотрел в окно. За ним — узкая тропа, уходящая в горы. К спасению. К жизни. Только не для него эта тропа. Нет, не для него.
— О чем думаешь, русский? — спросил широкомордый, потягивая анашу, вдыхая дым косяка вместе с воздухом.
— О смерти.
— Да? И что ты о ней думаешь?
— О том, что все люди на земле, с самого рождения, приговорены к смерти. Приговорены тем, кто над нами.
С одной лишь разницей. У каждого из живущих своя отсрочка этого приговора. Скоро, возможно, умру я, позже ты. А может, раньше ты. Кто знает? Вечно еще никто не жил. Ты, как и я" приговорен к смерти.
— Хорошо сказал, русский, молодец! Но только ты забыл добавить, что каждый умирает по-разному. Один от старости, на мягкой кошме в окружении родственников.
Другой же, затоптанный в грязь, в мучениях и проклятиях. Вот так-то.
Он говорил на относительно правильном русском и в переводчике не нуждался.
— Еще скажу тебе, собака. Если тебя выкупят и ты уйдешь отсюда, запомни и передай другим. Для русских горы Чечни — смерть. Война с нами — смерть. Сколько бы вы ни приходили сюда, всегда мы, наши дети, внуки, как в свое время воины святого Шамиля, будем резать вас.
Как баранов резать. Вы решили загнать нас в рабство, но мы — горцы. Никто не заставит горца жить по другим законам, кроме закона гор. И сколько вы убили наших соплеменников, столько же, только в сотни, в тысячи раз больше, убьем мы. Джихад священен. Россия захлебнется в крови. Запомни это, русский!
— Знаешь, не тешь себя мыслью о почтенной старости. Уж ты, Али, на кошме умирать точно не будешь, в лучшем случае тебя пристрелят как бешеную собаку.
В худшем за все свои дела тебя порвут на части, медленно и мучительно, как грозишь мне ты! Такие, как ты, до старости и кошмы не доживают. А не сложат твои подчиненные оружия, то по законам гор и жить-то останется некому. Арабы уйдут, с кем воевать будешь, герой? Свои же чеченцы удавят вас, попомни мое слово!
— А ты борзый, русский! Молодец! Заслужил, чтобы я лично тебя убил!
— Тоже мне, милость великая! А не пошел бы ты с ней. на…, Али?
Чеченец схватился за широкий нож, но сдержался,* лишь выкрикнул:
— Эй! Охрана! На место его.
Два молодых араба подхватили Антона
То, что сказал широкомордый, можно было сказать, и не вытаскивая офицера из ямы. Но его подняли. Веревками. Вытащили, чтобы сбросить вновь с двухметровой высоты, получив варварское удовольствие от бессилия и беспомощности ненавистного им, арабским наемникам, покалеченного русского офицера. Но и капитан не остался в долгу, по крайней мере в словах, большего он сделать не мог.
Сергей не почувствовал боли от удара о каменистое дно. Боль он перестал ощущать, когда ему прострелили правую руку, прибив к стене кинжалом за левую. Когда следом сломали ребра, выбили зубы. В подвешенном, полураспятом состоянии он пробыл сутки. Тогда-то боль и ушла. Осталось чужое истерзанное тело и, как ни странно, поразительная ясность ума, не дававшая покоя.
Лучше бы наоборот. То, о чем вещал главарь банды, не было новым для Антонова. Подобное он выслушивал каждый раз, когда его поднимали наверх. И на эти бредни он особого внимания не обращал.
В голове пронесся мотив песни:
…Увядающая сила, умирать так умирать,
До кончины губы милой я хотел бы целовать…
Почему к нему прицепилась эта песня? Он раньше и слышал ее, может, один-два раза, и было это давно, но именно этот мотив жил в нем, постоянно прокручивая немного измененный припев:
… До могилы губы милой я хотел бы целовать.
Именно, до могилы.
До нее, вполне вероятно, осталось немного, несколько часов. Может, от этого и звучала песня? Сергей пытался отвлечься, отвязаться от этих, ставших мукой, слов, но они назойливыми мухами, терзающими кровоточащие раны, облепили его со всех сторон и не отступали.
Напряженный до предела мозг рождал поток мыслей, бьющихся в черепной коробке, как горная река в своих тесных берегах. От этих мыслей можно было голову размозжить о круглые каменные стены колодца. Они то уводили Антона в прошлое, то возвращали в настоящее.
В тот кошмар, который длился с того самого момента, как он, капитан Антонов, был продан, как поношенный ватный халат, за ненадобностью, стариком-чеченцем.
Если бы старик не совершил ошибки… Все было бы иначе. Но обстоятельства не оставили чеченцу другого выхода. И Сергей в глубине души понимал того старика с незлыми скорбными глазами. И не мог осудить.
До могилы губы милой…
Черт! Надо думать о другом, иначе эта песня сведет его с ума. А может, так было бы и лучше? Или он уже сошел с ума и все, что его окружает, не реальность, а плод больного воображения? И он на самом деле лежит где-нибудь в «психушке», мыслями оставаясь в навязчивом кошмаре?