Центр роста
Шрифт:
Глава шестая, которая отмечена конфузом
Ужасный, кошмарный морс. Напиток с оглушающими добавками. Подсыпали, как пить дать, вот и дали. Что же была за ночь?
О’Шипки пробудился от пальца, которым кто-то водил по его щеке. Острый ноготь задумчиво скользнул к углу рта, спустился, словно по растрескавшимся ступенькам, с подсохших губ, вернулся на щеку и начал все сызнова. Дрогнуло веко; в осторожную щель он увидел матовый батон колена, выглядывавший из-под засаленного халатика. В комнате пахло дешевым утром. Ему наступал на пятки день,
Ноготь, потеряв терпение, остановился возле уха и начал царапать кожу. О’Шипки хрюкнул, притворяясь, будто только просыпается. Мгновением позже он вновь заурчал, симулируя негу. Он надеялся, что соседка заговорит первой, и он учтет все: интонации, тембр, подводные течения, бритвенные кораллы и только в последнюю очередь - содержание. Но дама молчала.
О’Шипки ненавидел пробуждения в чужих домах. За ними шли повторные знакомства на неизвестных условиях. И даже на свежую голову, разницы нет, ибо ночь искушает, а день искупает. Дьявольское питье! Кто она? Он не помнил, как провел ночь и был ли на высоте, а это умножало очки противника. Или цы. О’Шипки выдержал сосредоточенный и строгий взгляд. От него ждут либо судьбоносных признаний, либо их подтверждения. Либо третье - дама раздумывает, как с ним поступить: то ли выставить за дверь, то ли выдоить на прощание. «Глупости, - сказал себе О’Шипки.
– Я при своем праве, то есть при леве, отрицательный числовой ряд, дурная бесконечность». Ноготь, готовый оставить кровавую роспись под любым решением, ни одним из вариантов не исключался.
Огромные чёрные глаза без зрачков, чуть выступающие скулы, аккуратный подбородок и губы, переполненные лиловой кровью. Грива волос, что под стать глазам мастью, уголь не знающих тени ресниц, толстые брови, похожие на туловища двух мохнатых бабочек. Крупный хрящеватый нос с двумя голубоватыми впадинками по бокам, белая кожа, дешёвый ситцевый халат, подпоясанный случайной тесёмкой, восточные туфли на босу ногу. На точёной шее - маленький медальон с приплюснутым профилем Абрахама Маслоу, в правом виске - сапфировая заколка, массивная, как железнодорожный костыль.
«Что мне убиваться?» - О’Шипки вдруг охватила злость, и он спросил напрямик:
– У нас что-то было?
– Что же могло быть?
– ответила та невинным голосом утомленной кормилицы.
– Вы же не сняли одежду. Я прижималась, но у вас повсюду что-то колется.
О’Шипки схватился за карманы: все, как будто, лежало на месте.
– Запоздалое гостеприимство, - пояснила гостья, не дожидаясь естественного вопроса.
– Директор поразмыслил и понял, что был не слишком любезен с вами. Он разбудил нас и попросил все это компенсировать. Он хотел сам, но мы его отговорили…
– Мы?
– О’Шипки приподнялся на локте.
– Кто это - мы?
– Мамми и я, - улыбнулась красавица.
– Нас тут двое. Меня, к вашему сведению, зовут Анита.
– А Мамми где?
– О’Шипки подозрительно огляделся. Слово «Мамми» ему не нравилось. В постельном контексте оно пугало и отвращало.
– Мамми отправилась к вашему товарищу. Она немножко сомневалась, но потом решила, что в темноте бывает всякое.
– Стало быть, так, - О’Шипки отшвырнул одеяло.
– Вам, Анита, придется выйти. Я должен привести себя в порядок.
– Так это вы перфекционист?
– брови Аниты выгнулись мостиком.
– Я что, ошиблась дверью?
– Нет, боги милостивы.
– Тогда ладно, - Анита встала.
–
– И кто же его подаст?
– не удержался О’Шипки, припоминая вчерашние разъяснения директора, и она остановилась на полпути.
– Холокусов и Цалокупин, - объяснила Анита.
– Сиамские близнецы. Сегодня их очередь.
– А морс кто готовил?
– Трикстер. Что-то не так?
– встревожилась Анита.
– Ничего, уже все прошло. От этого морса голова раскалывается, как от доброй выпивки. Я знаю, в чем дело - там на дне был дождевой червяк, завязанный в узел. Кто-то бросил его в графин. Я думал, что это целебное включение, и не вынул. Какой-нибудь, думал, перчик или корень мандрагоры, похожий на червяка.
– Трикстер невозможен, - в голосе Аниты зазвучало безнадежное неодобрение.
– Он шут, паяц, и вообще у него не все дома. Мы решили, что уж морс-то ему можно доверить. В общем, это символ, напоминание о змее, закусившей хвост. За неимением змеи он положил червяка…
«Держи карман шире, - подумал О’Шипки.
– Так-таки и шалость, да? Здесь пахнет заговором.»
Он отшвырнул остывающее одеяло и, не стесняясь Аниты, схватился за съехавший галстук, желая перезавязать его верным узлом. Костюм весь измялся, сорочка вылезла, ноги гудели. О’Шипки сверкнул глазами, и Анита поспешно вышла из комнаты. Тогда он снял ботинки и с наслаждением пошевелил вроде как пальцами, но больше носками. Он редко разувался, в подошвах таились кинжальные лезвия. О’Шипки встал, попрыгал и выполнил несколько упражнений. Тонус восстановился, мысли прояснились, и только во рту оставался отвратительный клюквенно-кольчатый привкус. Он принял стойку, атакуя медведя; для начала нанес ему в корпус сильнейший удар, но медведь был из крепких и выдержал. Брюхо вяло спружинило, и О’Шипки закружился по периметру комнаты, молниеносно выстреливая то руками, а то и ногами, словно сказочный черт.
Пастор с мозаики демонстративно глядел в сторону.
Очутившись возле двери, О’Шипки резко распахнул ее, пугая Аниту. Но та моментально взяла себя в руки и даже, как ни в чем не бывало, поправила прическу.
– Как у вас принято выходить к столу?
– осведомился О’Шипки.
– По-семейному, - Анита повела плечом.
– Никаких церемоний, если вы об этом.
О’Шипки хмуро посмотрел на свою одежду.
– Не знаю, - произнес он в сомнении.
– Словно с сеновала.
Анита порылась в кармане халата и вынула огромные мужские часы на цепочке.
– Будь мы на сеновале… Мы опаздываем, - она спохватилась, и голос стал строгим.
– Господин директор приготовил приветственную речь. Она сразу и вступительная, потому что после завтрака начнутся занятия. Ее нельзя пропустить, иначе вы ничего не поймете.
О’Шипки вздохнул и пригладил волосы.
– Пойдемте, - кивнул он Аните.
– Посмотрим на вашего Трикстера.
– Нашего Трикстера, - поправила его Анита.
Они стали спускаться по лестнице, по-прежнему жарко освещенной факелами. Утро наступило, но это никак не сказалось на переходах и галереях - разве что попрятались призраки, да и в этом уверенности не было. Анита шла первой; О’Шипки, грохоча каблуками, рассматривал ее фигуру и мысленно выговаривал Трикстеру за морс. Зачем он спал? Одна аватара отведала нектара - может быть, дело в этом. Вполне вероятная клоунада. К чему? «Разберемся», - пообещал О’Шипки неизвестно кому.