Центромурцы
Шрифт:
Павлухин вдруг забегал:
– Вниз! Надо на бережишко, а они машину бросили. Которые духи - вниз! Язвие, ястрие, - вниз!
Двое машинистов, очнувшись, спрыгнули в люк. За ними механик в одном белье и до глаз черный кочегар. Болотов тоже рванулся к люку - привычка звала в машину. Но на бегу передумал: надо на мостик, оттуда виднее и не так страшно.
Толчок - точно тральщик врезался в стену. Падая, Болотов слышал веселый окрик Миньки Павлухина:
– Головой!
Когда вскочил, увидел вместо орудийной платформы с комендором
– Успеем?
– спросил Болотов.
Класт взглянул вперед. До входа в губу -два кабельтова, но выскакивать на входной риф не следует. Значит, еще шесть до подходящих камней. Ход десять узлов - восемь кабельтовых, - около пяти минут.
– Нет.
Труба вдруг исчезла, и на мостик повалил тяжелый дым. Болотов, кашляя, вцепился в поручень. Все равно уходить некуда.
– Сдавайся!
– кричали внизу.
– Нечем!
– ответил голос Павлухина.
– Как нечем?
– вслух удивился Болотов, но сразу понял: очевидно, мачта с флагом на гафеле сбита, и нечем показать, что тральщик сдается.
Новый взрыв, новые крики, в дыму, разлетаясь в щепы, промелькнула шлюпка и рванул удар - самый сильный. Свист пара, нарастающий крен, но страшнее всего сознание: сейчас придется лезть в нестерпимо холодную воду. Расшнуровывая ботинки, Болотов увидел вспышку. Потом была темнота, и в нее упала последняя мысль: к счастью, не пришлось!
И почти сразу же перед глазами закружилось светлое небо. Качались облака и солнце. Дымя, падал засевший в камнях тральщик, а за ним темная полоска на воде. Во второй раз Болотов ее узнал. Это была подводная лодка. Она кончила свое дело и теперь смотрела молча.
Голова его лежала на планшире шлюпки. Волнамя скользила шлюпка, и волнами охватывала голову тупая боль, - вот отчего все качалось. С трудом он обернулся - шлюпка была полна народу.
– Сколько же?
– Шестеро, - из-за спины ответил голос Класта.
– Павлухин тоже.
Костя Гарьковенко жил в чайном домике. Жил легко и просто, пока однажды, после ужина, доктор Казаринцев по ошибке не вышел вместо двери в противоположную стену его дома, разломав ее сверху донизу.
Это сильно повлияло на Костю. Он бросил пить и стал задумываться. Задумавшись, как-то утром вместо чая заварил себе табак, отчего его рвало по всему Мурманску.
Все местное население смеялось. Пожалела Костю одна лишь барышня, Косточка. Решив, что его нельзя предоставить самому себе, она переселилась в его чайный домик. Так Костя женился на Косточке.
Это совпадение долго служило темой для острот, однако о замужестве Косточки мурманская молодежь искренне сожалела. Косточка была очень доброй и, пока жила одна, никому и ни в чем не отказывала. Об этом ее свойстве знали все и говорили не злословя, а лишь с чувством благодарности. Теперь же - с сознанием непоправимой утраты.
Стряпала
– Почему?
– в который раз спрашивал он ее.
– Вот, ей-богу, не знаю, - в бесчисленный раз отвечала она и бежала по хозяйству.
Наконец Костя успокоился. Не все ли равно в конце концов?
Он начал полнеть.
21
Проснувшись, Косточка похолодела от страха: входная дверь, скрипя, качалась на петлях, в комнате было светло и кто-то кашлял.
Шепотом она позвала Костю, но Костя не хотел просыпаться. Тогда в отчаянии она ущипнула его за плечо.
Костя замычал и вскочил, чуть не опрокинув фанерную ширму. Спросонья в исхудавшем, небритом человеке он не сразу узнал Болотова. Узнав, поздоровался и успокоил свою Косточку. Потом закрыл входную дверь, зажег лампу, затопил печь, - все без единого слова, потому что говорить он не любил.
Конечно, занятно было услышать, что расскажет Гришка, но чайник требовал непосредственного внимания, а Косточка куда-то запрятала хлеб и сахар.
После чая Болотов сказал:
– Плохие дела, - и лег спать на полу.
– Спокойной ночи, - ответил Костя и тоже отправился на покой. Уснуть ему, однако, не удалось, Косточка всю ночь терзалась законным любопытством.
Разговаривали утром. Вернее, говорил один Болотов, но неохотно. Говорил, не подымая глаз. Об англичанах, о Печенге, об отце Амвросии и об отце-монтере.
Но все это было не то. Косточка дрожала от нетерпения.
– Вы ранены, Григорий Сергеич!
– вдруг вскрикнула она, заметив, что Болотов с трудом поворачивает голову,
– Контузия.
– И с еще большей неохотой Болотов рассказал о походе Т-23, бое и гибели. Об этом не хотелось вспоминать.
Вайда-губа - кладбище кораблей. На берегу - голый скелет выброшенного бурей "Ледокола-5", у берега - надвое переломленный "Василий Великий", в заливе - труба затонувшего "Сполоха", а мористее, на входном рифе, расстрелянный Т-23. Невыносимое место.
Долго шли пешком, и было нечего есть. Потом встретили лопарей с оленями, ели страшные вещи. Дальше - на оленьих запряжках. Сани без полозьев, вроде байдарки с обрубленной кормой. На них кажется, что страшно быстро едешь: летит снег и кружится голова. Впрочем, голова, может быть, кружилась от голода.
Наконец добрались до Сеть-Наволока, там застали французский катер и на нем пошли в Александровск. Оттуда - просто пароходом.
Добрая Косточка расплакалась. Наскоро размазав по лицу слезы, вытащила из чемодана банку малинового варенья - присланного из России, настоящего, необычайно ценного, но, по ее мнению, совершенно необходимого для потрясенного организма Болотова.