Центурион
Шрифт:
— Служба. А вы?
— А я на сегодня закончила работу, префект. А сюда прихожу для того, чтобы побыть одной.
— Одной? — Катон не мог скрыть удивления. — Это еще зачем?
— Видимо, затем же, зачем и вы. — Она проницательно на него посмотрела. — Подумать, поразмыслить. Вы же, похоже, для того сюда и пришли, разве нет?
Катон нахмурился, злясь на то, как она легко, без усилия раскусила и его внутренний уклад, и наклонности. От непомерного раздражения лицо его сделалось комичным, как у мима, и Юлия вдруг рассмеялась — легким, серебристым
— Мне так неловко, — сказала она с улыбкой. — Мы словно оба встали не с той ноги. Поверьте, я не хотела вас задеть. И уж тем более сердить.
Тон ее был вполне искренним, а свет от небольшой жаровни возле сигнального костра поигрывал в ее глазах волшебными искорками. И как ни стремился Катон поддерживать в себе холодность, он не мог не оттаять.
— Что и говорить, — кивнул он, — сердечным то знакомство никак не назовешь. Прошу извинить меня за мое поведение. Не так-то просто бывает позабыть, что ты солдат.
— Я понимаю, безусловно. У меня и отец страдает тем же: никак не может отрешиться от того, что он римский дипломат. А уж после того, через что вы наверняка прошли, я уверена, вы имеете право вести себя строго, во всяком случае со мной.
Катону стало вдруг особенно неловко за свое нынешнее мужланство, особенно теперь, когда Юлия явила ему свое изящное великодушие, на которое он пока так и не ответил. Нервно сглотнув, Катон с неуклюжей, как ему показалось, поспешностью склонил голову и отступил на полшага.
— В таком случае, госпожа, с моей стороны будет уместнее не прерывать течение ваших мыслей. Прошу прощения, что вторгся в ваш покой.
— Что вы. Вовсе нет, это я вам помешала. Вы же первым сюда пришли, — напомнила ему она. — Быть может, мы побудем здесь вместе? Обещаю, что буду вести себя тихо, как мышка, и вас не отвлеку.
Что-то в ее голосе — некая смешинка — заставило заподозрить, что она все-таки подсмеивается. Катон покачал головой:
— Прошу прощения, моя госпожа, но я должен идти отдыхать. Желаю вам доброй ночи.
В тот момент, когда он уже совсем было повернулся, Юлия с неожиданной настойчивостью окликнула:
— Пожалуйста, останься, поговори со мной. Если ты не слишком устал, чтобы уделить мне хотя бы минутку.
Катона в самом деле одолевала усталость, а сон так и манил в свои объятия; тем не менее просительный взгляд этой женщины оказался сильней его решимости.
— Что ж, — ответил Катон с улыбкой, — с удовольствием, моя госпожа.
— Зачем госпожа… Ты же знаешь, что меня можно называть Юлией.
— Знаю. И назвал бы. Но только если ты будешь звать меня Катоном.
— Но это твой сервий, родовое имя. А могу я знать личное? [22]
— В армии у нас в ходу только когномены, прозвища. Так уж повелось.
— Хорошо, Катон так Катон.
Юлия тихо пошла
22
Полное римское мужское имя обычно состояло из трех компонентов: личного имени, родового имени и прозвища.
— Красиво как, — певуче-мечтательным голосом произнесла Юлия, — город ночью… Как в детстве, когда я сидела сверху на террасе нашего дома в Риме. Мы тогда жили на Яникуланском холме, а наши окна выходили на форум и императорский дворец. Ночью факелы и жаровни искрились, словно алмазы и янтарь, свет шел по всему городу. А лунными ночами можно было видеть все-превсе на целые мили, будто Рим — это драгоценная игрушка из голубого камня. Особенно когда над Тибром всходил туман.
— Я это помню, — улыбнулся Катон. — Словно завеса из тончайшего шелка. Такая мягкая, что хотелось протянуть руку и коснуться ее.
Юлия удивленно на него посмотрела:
— Как, ты тоже? Я думала, что только мне открывалось такое видение. А ты что, жил в Риме?
— Я рос при дворце. Мой отец был получившим свободу рабом. — Слова вырвались прежде, чем Катон успел спохватиться. Вот и попался: с самого начала разочаровал девушку своим низменным происхождением.
— Сын вольноотпущенника, ставший затем префектом когорты, — произнесла Юлия задумчиво. — Ведь это огромное достижение.
— Пока еще лишь временно назначенным, — сознался Катон. — Как только подыщется постоянный командир, меня вернут в ранг центуриона. Причем младшего.
Она моментально прозрела в нем ту самую склонность к умалению, сходящую за скромность.
— Само то, что тебя вообще избрали командовать, должно означать, что в тебе многое заложено, Катон.
— Приятно, если б так оно и было. А иначе мне служить и служить, пока наконец не переведут с повышением в какой-нибудь из легионов.
— Тебе бы этого хотелось?
— А какому солдату не хочется?
— Извини, Катон, но ты мне не кажешься типичным солдатом.
— Разве? — посмотрел он на нее.
— Нет, что ты: я уверена, ты превосходный офицер, и я знаю, что ты храбр, да еще и обладаешь даром слова, как сказал мне отец.
— Но?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Правда. Есть в тебе некая чувствительность, которой я не встречала в других солдатах — из тех, что мне доводилось встречать.
— Видимо, виной тому дворцовое воспитание.
Юлия рассмеялась и снова стала смотреть на город. Между ними скрытно росла тишина, покуда не заговорил Катон:
— Ну а ты? Что сталось с молоденькой девушкой, проводившей вечера за созерцанием Рима?