Цепь в парке
Шрифт:
Он опускает руку и шепчет, кусая губы:
— Извини меня. Я… Я…
Он никак не может найти слово, чтобы намекнуть на то, что не имеет названия, ничего не называя.
— Чудовище! Мужик! Вся грязь от этих мужиков, потому я никогда и не хотела выходить замуж.
— Я вовсе не грязный, — протестует он. — Я просто не привык мыться в ванной, это совсем другое дело.
Тетка хватает его за руки и, рыдая, заходясь в кашле, обрушивает на него поток слов:
— Все начинается с таких вот мальчишек, как ты. Сначала они подсматривают и вынюхивают. И потом всю жизнь одно и то же.
— А ты их всегда боялась? — спрашивает он тоном стороннего наблюдателя.
— Через полгода я, может быть, смогу ответить тебе, — говорит она, замыкаясь в своей тайне.
— Когда боишься, становишься злым. Злым, как собаки, ты так сказала?
— Известно, что такое их любовь. Скотство одно.
— Но почему через полгода? Ведь я уже понял, что ты боишься.
— Через полгода ты и сам увидишь. Это не страх, это…
— А как же те женщины, у которых есть мужья и дети?
— Мучаются. Как твоя мать…
И теперь он уже знает, что ошибся, что она опять врет и все дело в том, что в ней самой сидит какая-то болезнь, и она и правда похожа на ворон, как он и предполагал. Он холодно спрашивает:
— Зачем ты вошла в ванную?
— Ты никак не выходил, а мне надо было кое-что взять.
— Это неправда. И про мужчин ты тоже все сочинила, только ты одна так думаешь.
— Гаденыш! Вон отсюда! Ты не уважаешь даже женских слез.
Рванувшись вперед, она в ярости трясет кулаками и плюет ему в лицо.
Он невозмутимо утирается кончиком ее простыни.
— Я тебя не боюсь. И болезни твоей не боюсь. Ну а дядя? Наверное, он то же самое думает о женщинах, раз он не женат?
Он выходит на балкон, прислушивается к шуму дождя — сплошной, монотонный дождь зарядил с самого утра, и конца ему не видно.
Хоть бы Джейн выглянула, и он убежал бы с ней навсегда. Он объяснил бы ей, что вовсе не обязательно толочься во всей этой мерзости, им надо просто остаться вдвоем, пусть только они будут рядом, пусть даже не прикоснутся друг к другу никогда — они сумеют создать свою, прекрасную жизнь, открыть сказочный мир, ведь взрослые вечно лгут, а то, что они называют жизнью, — их выдумка и существует лишь у них в голове. Даже дождь только тогда настоящий, когда он тебя с кем то разлучает. Иначе его и не заметишь. И Джейн ничего не будет бояться, потому что он будет рядом. А он каждый раз будет терпеливо ждать, пока ее злость пройдет, потому что злость — она как голод, рано или поздно все равно проходит.
Наконец-то после обеда хоть что-то случилось. Ускорив свой бег, время начинает обгонять дождик, и он сразу настораживается, готовый в любую минуту выскочить из дома. И вот тогда снизу, с улочки, доносится голос, распевающий все одну и ту же фразу, как церковный служка, сначала забирается на самые высокие ноты, соскальзывает все ниже и ниже и делает короткую передышку, чтобы набрать воздуха. Псалом слышится теперь совсем рядом, у высоких
— Эй, мсье! — кричит он ему что есть мочи.
Продавец вытягивает под зонтом шею и вскидывает на него недоверчивый взгляд.
Зеленая дверь приоткрывается, и голос, слабый, как после недельной голодовки, выдыхает:
— Иди сюда, Пьеро. Скорее иди.
— Чего ты там кричишь? — спрашивает тетка, но не выходит на галерею, опасаясь замочить ноги.
— Это я зеленщику.
— У нас все есть, да и нечего в такую погоду носиться по улицам.
— Подумаешь. Я люблю мокрую морковку!
Он вылетает на черную лестницу, где пахнет сырыми опилками и пылью, не знавшей дневного света, но зато там горячей аравийского солнца Джейн — бледная, в розовом халатике и розовой пижаме, а по плечам рассыпались сверкающие, переливающиеся, как огонь большой красной лампады в часовне, волосы, и он удивляется, как это они успели так отрасти всего за одну ночь.
— Вернись сейчас же! — бушует тетка, но выйти все же не решается.
Маленький ротик жалит его прямо в губы, как оса, теплые руки обвиваются вокруг его шеи, и он погружает лицо в аромат ее волос.
— Входи быстрей. Я только что вымыла голову.
Комната, в которую он попадает, — это точь-в-точь кабинет его дяди, только она почти пустая: несколько подушек на полу, с десяток кукол, большинство без головы или без рук, повсюду разбросаны книжки с картинками вперемешку с пустыми коробками из-под шоколадных конфет, на стене большое зеркало, а на окне белые муслиновые занавески.
— Бабушка давно ушла, но она заставила меня вымыть голову, чтобы я не убежала. Вот в этой комнате я играю.
— Она такая же, как дядин кабинет. Я там сплю. Только она кажется гораздо больше. Потому что она твоя.
— Посмотри, сколько пятен я посадила на ковре. Я сказала маме, что буду пачкать его каждый раз, когда она уходит из дома.
Она кривит в гримаске губы, любуясь на весь этот беспорядок, на пятна на ковре — их множество, всех цветов и примерно одной величины, словно с потолка долго капала краска.
— А когда тут не останется места, примусь за красивый голубой ковер в гостиной, и буду рисовать только красной краской, чтобы ярче получалось. Представляешь, она запрещает мне заходить в гостиную, как будто там уже не мой дом.
И кухня у них точно такая же, как у дяди, только стол деревянный, отлакированный, на стульях соломенные плетеные сиденья, и окна выходят не на улицу, а на стену соседнего дома.
— Я уже битый час смотрю на ваши окна. Мне даже удалось приоткрыть одну ставню. Видишь? А ты ноль внимания.
— Да я помогал тете Розе натирать полы. И не надеялся, что ты выйдешь в такую погоду.
— А-а, значит, вот чем от тебя пахнет. А то я никак не могла понять. Она запретила мне даже одеваться, сказала, незачем.