Цепь

Сапожников Леонид

— Вот, вот, — закивал головой Браун — Диктатура!.. Не будь ее, демократическая общественность Европы с большим пониманием и сочувствием относилась бы к нынешней России!

— Скажите, — уже еле сдерживая ярость, выговорил комиссар Орел, — скажите, господин Браун, почему эта ваша “демократическая общественность Европы” с большим пониманием и сочувствием относится к зверствам адмирала Колчака и прочих “спасителей России”, а не к Советской власти, давшей крестьянам землю, рабочим — работу и школы — детям?

Браун что-то пробормотал в ответ,

и на несколько секунд в комнате воцарилось молчание.

— Буду рад, господин Браун, если мы оказались вам чем-то полезны, — сказал Лазарев и встал, давая понять, что разговор окончен.

Когда за немцем захлопнулась дверь Петр Петрович, улыбаясь протянул две руки комиссару Орлу.

— Ну-с, здравствуйте еще раз дорогой мой комиссар ЧК! Сколько мы с вами не виделись-то, а?

— Да-а, — протянул комиссар Орел. — Давно не виделись, Петр Петрович.

— А я предлагаю вам встречаться почаще, — как-то странно поглядывая на комиссара Орла, многозначительно произнес академик.

Комиссар Орел, почувствовав какой-то скрытый смысл и в словах и в интонации Петра Петровича, выжидательно смотрел на Лазарева.

— Если мне не изменяет память, — продолжал между тем академик, — вы когда-то много занимались проблемами Курской магнитной аномалии. Верно ведь?

— Да, — кивнул комиссар Орел, еще не понимая, к чему этот вопрос.

— Прекрасно! — воскликнул Лазарев. — А вам известно, что мы сейчас хотим вплотную заняться этой аномалией?

— Известно, — улыбнулся комиссар Орел, — мир слухами полнится.

— Так вот, дорогой мой ученик, почему я попросил вас приехать… Как вы посмотрите из мое предложение принять участие в работе комиссии по аномалии?

— С радостью согласился бы, — вздохнул комиссар Орел — Но это невозможно, Петр Петрович. Я ведь работаю в ЧК.

— Ну и что? — удивился академик — Станете работать у нас.

— В ЧК не хватает людей. Меня не отпустят. Да я и сам не имею морального права уйти оттуда сейчас, когда вокруг столько дряни.

— Ах вот как! — вскипел Лазарев. — Вы не имеете права?! А мы имеем право не думать о железе, которое сейчас так необходимо России? В ЧК не хватает чекистов, а у нас не хватает физиков, инженеров, техников! Короче, да или нет?

— Да, — рассмеялся комиссар Орел, — но ведь мне будет не так просто уйти — сейчас, сразу…

— А я вас сразу и не приглашаю, — проворчал Лазарев и улыбнулся. — Мне нужно было получить ваше принципиальное согласие. Я лично переговорю с Дзержинским…

— И потом я должен завершить самые неотложные дела.

Комиссар Орел ушел от Лазарева в радостном смятении.

Неужели он снова займется своей любимой физикой? Неужели’! Но прежде он должен выполнить клятву данную покойному Ивану Григорьевичу Бородину.

Пока существует бандитский отряд “поручика Викентия”, ему нельзя демобилизовываться…”

…Я с сожалением отложил подшивку “Маяка” в сторону.

Меня заинтересовало, чт я прочитал, но, увы, это не имело никакого отношения к жизни и смерти

учителя Клычева.

События тех лет, героические, страстные, бурные, хранились лишь в анналах истории, в документах. И в памяти тех людей… Кому удалось остаться в живых, естественно. Но та жизнь поросла травой многих лет.

Разговор Михаила Кузьмича с женщиной затянулся. И я невольно начал к нему прислушиваться. Голос Сенюшкина остался таким же: басистым и добродушным. Как и он сам. Мы в управлении над ним любили подшучивать:

“Тебе, Миша, в церкви, а не в уголовном розыске нужно бы работать! Больно задушевный ты чело­век…” Он не обижался:

“Нам всем у них обращению с людьми поучиться можно. В этом они артисты. И в нашем деле надо быть артистом!”

Женщина говорила о неурядицах в семье.

Да, Сенюшкин неисправим. Он и у нас все время разбирался в семейных историях. Вечно у него перед столом сидели какие-то мамаши, папаши пенсионеры. На расстоянии, что ли, они его доброту чувствуют!

— Я сначала, товарищ майор, не придавала значения тому, что Зикен — первенец мой, от первого брака — стал грубить. Думала, переходный возраст, пройдет. Возраст-то прошел, а Зикен таким же грубым и остался… Я его сейчас даже боюсь. Злой он какой-то. Пьет. Пьяным, почитай, каждый вечер домой приходит. На работах долго не задерживается — выгоняют. Шофером в таксопарке работал — выгнали. На почту устроился. И там не удержался. Где деньги достает, не знаю. А у меня еще двое, Гена и Боря. Они на него во все глаза смотрят и подра­жают. Вот тринадцатого июня, представляете, младший, Борька, пьяненький домой заявился. Всю ночь его рвало, а ему всего-то двенадцать годков, господи, горе-то какое!.. Спрашиваю, с кем был, — молчит. Помогите, товарищ майор! Люди говорят, что вы любите с мальчишками возиться. Уж хоть моих младшеньких-то спасите! Молиться за вас буду… — Женщина заплакала беззвучно, вздрагивая плечами.

— Не волнуйтесь, Зинаида Гавриловна, — мрачно произнес Сенюшкин, — займемся мы вашим Зикеном. Обещаю. Серьезно займемся. У вас кто участковый инспектор? Лейтенант Габибулин?

— Да…

— Ну вот и хорошо, — ободряюще произнес Се­нюшкин. — Ему и поручу. Он человек ответственный.

— Только вы не говорите ради бога Зикену, что я была у вас! — испуганно попросила женщина.

— Не скажем, — пообещал Михаил Кузьмич.

Женщина поклонилась и робко выскользнула из комнаты. Михаил сделал пометку на листке перекидного календаря и встал.

— Ну, здорово! — Мы обнялись.

— А ты ничего, — заметил я. — Вроде бы и не по­худел.

— Скажешь тоже! Два с половиной кило сбросил. Я ведь теперь по утрам бегаю. По немецкой системе.

— Ну, если у начальника уголовного розыска есть время бегать по утрам по немецкой системе, значит, в городе жители могут спать спокойно! Ты, главное дело, не переутомись!

Он захохотал. Потом спросил, как поживают наши. Я передал персональный привет от Вени Бизина. Михаил растрогался.