Цербер
Шрифт:
В этом Мире не было схематичных изображений, рисованных посланий ей, действий, событий и предметов, обозначенных условными линиями, в которых она только-только начала разбираться. Это было что-то совсем другое, не ее, но и… ее тоже. Просто увиденное другими глазами. Так она чувствовала.
Холодные бесконечные пространства окружили ее. Они накладывались горизонтальными слоями, чуть колыхаясь, укрывали ровным неживым холодом, как складками савана. Впрочем, откуда она взяла, что — горизонтальными, ведь здесь не было ни верха, ни низа,
И опять, опять, как тогда, — что-то еще… как будто это не все как будто это лишь часть а посмотри туда видишь так замечательно падать в эти добрые треугольники не бойся они примут тебя мягко как то старое лоскутное одеяло вот только названия ничему здесь нет ни им ни всему остальному но мы обязательно поймем когда соединимся когда будем вместе вместе вместе.
И еще почему-то казалось очень важным, что в этом другом Мире холодных, колеблемых потусторонним ветром полотнищ никогда не бывает огня…
…Матвей Кириллович Бусыгин опустился на колени рядом с уродливым ложем в этой странной барокамере в подвальном помещении, где разметалась его жена. Полагая, что она просто спит, он боялся лишний раз пошевелиться, хотя ему так хотелось поцеловать ее, коснуться губами ее лба.
«Такая бледненькая. И лежит, как обиженный ребенок. Больное дитя».
Матвей Кириллович очень любил свою жену. Настолько, что прощал ей любовников, о которых, конечно, знал. Не то чтобы ему было легче их не замечать, и ревность и обиды душили его, временами все-таки прорываясь в виде сцен, о которых он же первый и сожалел впоследствии. Но он заставлял себя и в мыслях не употреблять слова «измена», говоря о Еленочкином «легкомыслии» и «рискованной ветрености». Это была непростительная слабость с его стороны, он понимал, но ничего с собой поделать не мог. Он так любил ее. Она не ценила, но даже это он ей прощал.
Когда Елена Евгеньевна вдруг застонала, едва слышно, но до того жалобно, что у Бусыгина перевернулось сердце, он вдруг заметил все. Пересохший воспаленный рот, неровность дыхания, пятна нездорового румянца.
Он даже заметил точку укола на шее, неглупый мужчина Бусыгин, и понял все. Все, что мог понять.
«Они пытали ее. Мою девочку. Твари. Это никакая не дача. Ну, я вам…»
В мгновение ока подхватив Елену на руки, он бросился к низенькой металлической дверце, почему-то вдруг смертельно напугавшись, что именно в этот миг ее захлопнут снаружи.
Махом перешагнул высокий порог, заботясь, чтобы только осторожнее перенести жену через узкий проем.
По ту сторону она сразу пришла в себя. Взгляд сделался осмысленным и — невольно отметил Матвей Кириллович — странно, непривычно жестким. Словно это была какая-то другая Елена, не его.
— Сейчас, сейчас, дорогушенька, сию минуту, мамочка. Что у тебя болит?
У Елены Евгеньевны пролегла вертикальная черта меж бровей, которую он прежде никогда не видел.
— Матвей! — сказала она
— Но, Еленочка…
Он повиновался, дал ей встать на ноги. Она удивительно изменилась. Как-то отодвинулась. Из бедной замученной слабенькой Еленочки сделалась абсолютно незнакомым жестким человеком. Чужим. Совершенно чужим. Причем за считанные секунды.
В Матвее Кирилловиче шевельнулся какой-то сверхчеловеческий ужас. Он попятился.
— Ты себе представить не можешь, насколько ты не вовремя здесь, Матвей.
«И голос… Это не ее голос, это вообще не она! Куда вы подевали ее? Что вы сделали с моей женой, сволочи?!»
Но и страх длился недолго. Елена Евгеньевна ухватилась за виски, по вновь посеревшему лицу заструился пот, колени подогнулись.
— Мотечка, — жалобно проговорила Елена-первая, не отнимая рук. — Мотечка, ну зачем же ты мне помешал! Уходи скорее отсюда, дурень…
А как его череп пронизала пуля, выпущенная из бесшумного пистолета с верхней площадки решетчатой лестницы, он не почувствовал. Он почти кинулся вновь к своей Еленочке-очаровашке, которая его сейчас так напугала, почти смог наконец обнять, побаюкать ее. Почти.
В одном Бусыгин, полковник и муж, все-таки пригодился: не дал непроизвольно выплеснуться сокрушитель ной мощи. Сбил порыв, послужил невольным, но действенным препятствием в первый неконтролируемый миг. Чего еще от него желать? Краткая отсрочка.
Глава 41
…НО САМОЕ СТРАННОЕ, САМОЕ УДИВИТЕЛЬНОЕ, ТАК ЭТО ТО, ЧТО ТВОЯ ВЫДУМКА
ВДРУГ ОКАЗАЛАСЬ ИСТИННОЙ. ПРИДУМАВ, ТЫ УГАДАЛ.
ЭТОГО ДАЖЕ Я НЕ МОГЛА ПРЕДВИДЕТЬ.
ТЫ ПРАВ, ИХ ЖДУТ. НЕ КАЖДОГО ИЗ НИХ, КАК ДУМАЛ И ГОВОРИЛ ИМ ТЫ, А ЖДУТ
ТОГО, КТО ИЗ НИХ, СОЕДИНИВШИХСЯ, ЯВИТСЯ МИРАМ.
НЕ ЗНАЮ, ЧТО ЭТО БУДЕТ И КАК ОБОЗНАЧИТЬ ТО, ЧТО ИХ ЖДЕТ. Я НЕ СУМЕЮ
НАЗВАТЬ, А ТЫ НЕ ПОЙМЕШЬ…
Оторвавшись от огненных строк, он открыл глаза. Действительность тоже была наполнена пламенем. До горящего «восьмого» было шагов пятьдесят, но жар вовсю чувствовался и здесь.
Внешние баки уже взорвались, огнем охвачены ближайшие кудрявые березы, рыжие языки расползались по траве. Трещало дерево, ярко-белым пылал корпус.
«Ну да, сплав-то с магнием, — отрешенно подумал он. — Как это я тут очутился? Не иначе, снова Батя. В себя пришел в самый последний момент, а потом, уже на земле, вытащил, сюда отволок».
Он осмотрелся. Павел ничком уткнулся в покрытые копотью руки. Поодаль, наперекос, носилки с Зиновием. Только сейчас Михаил разглядел, отчего тот не выпадает — тщедушное тело привязывали два тонких перекрещенных ремня.