Цербер
Шрифт:
Михаил погладил ручку, на которую много раз ложились Ленины пальцы, и это было как рукопожатие. Как поцелуй через платок. Батя все понял сразу, а Гоша заспрашивал:
— Ну? Зачем ходил — нашел? Чего смурной, Мишка? Совсем освоился Гоша.
— Зиновий где? Павел сказал:
— Пусти за руль, Братка, у меня хоть права с собой.
— Ты собираешься останавливаться? — очень удивился Михаил, на что Батя смущенно кашлянул. — Спрячьтесь-ка оба.
И вот дорога по краю городской застройки. Справа громоздятся новые жилые дома, слева —
— К гаражам сверни. Видишь, домишко двуэхтажный? Когда-то желтого цвета, штукатуренный по дранке домик строился на двадцать лет, а простоял пятьдесят.
И еще стоять ему и стоять — новый спальный район растет совсем в другую сторону.
— Мне с вами идти, мужики? — развязно спросил Гоша. — Или сами справитесь?
Втихаря от Павла он принял еще «граммчиков», и теперь его мучила мысль: заметил Павел или не заметил.
— А кто это у нас такой храбрый? — начал Павел, который заметил. — Кого это я сейчас… черт, оружие! Михаил ощупал грудь — «осы» не было.
— Не троньте Гошу. Гоша вам пригодится. Еще Гошу попросите.
— Обратно сможешь? — быстро сориентировался Батя.
— Ну, вообще… там уже много чего… Не, не разберусь. Да не дрейфь, мужики, у любого встречного мента цапнем.
— Правонарушитель ты злостный, — в сердцах сказал Михаил, выбираясь из машины. — А ведь был приличным человеком. С этого момента держаться только вместе. Команда так команда.
— Какая еще команда тебе?
— А это вот он тебе объяснит.
За домиком был флигель — так, дощатые три стены с земляным полом, и прямо под дверь уходили многочисленные следы колес. Дверь свежевыкрашенная. Михаил рванул ее.
В метре от его глаз торчал черный кружок дула, лежавшего на поперечине высокого руля. Еще Михаил успел заметить переднее колесо и палец, уже подвыбравший спуск.
— Куда, твою! Свои, Костец!..
Встав с замусоренного пола, Михаил отряхнулся, огляделся. Лавки, разобранный мотоцикл, другой, части от еще нескольких. Плакаты по доскам стен, на криво сколоченном столе в углу среди промасленных железок и тряпок — лазерный «систем-пролонжн» на три диска, вороха компактов и кассет.
Он отвел от себя короткий, как обрубленный, ствол автомата, переделанного из мелкокалиберной «тозовки» четырех с половиной миллиметров.
— Лобзиком выпиливал? Когда нажимаешь, не боишься, что пуля не с той стороны вылетит? Ребята играют в крутых, — повернулся он к Павлу. Челюсть все еще болела. Черт бы взял этого Батю! Спаситель хренов.
Костец независимо сплюнул, поправил алую косынку и плотней уселся на своем «Харлее». Тут только до Михаила дошло, что больше в сарае-флигеле никого нет.
— Где?
Костец опять сплюнул, нервно дернул щекой и перестал на них смотреть.
— Я спрашиваю, где?
От такого голоса Павла захваченные «духи» моментально забывали свой фарси и переходили на русский. Михаил подумал, верно
— Которого у метро взяли — этот где?
— На светофоре спрыгнул, по дороге. Сказал: «Век не забуду», — и с концами.
— Сильно помят был? — спросил Михаил.
— Досталось. Белее стенки.
— А тот, который тут был?
— Ушел. Я виноват? Сказано было охранять, а чтоб насчет не отпускать, ничего сказано не было.
— Когда?
Костец в третий раз сплюнул. У него это лихо получалось.
— Ты отвечай, верблюд, когда тебя спрашивают, не то я тебе твоей же трещоткой кишки на шею намотаю, понял, нет? Вчера, когда то дело крутили?
— Только что. Минуту до вас, две. То сидел тихий-тихий, бормотал чего-то себе, на месте раскачивался, а то как дунет. Шиза, она и есть шиза.
— Так что ж ты, гад!.. Михаил впереди, Павел с Гошей за ним быстро обошли покосившийся старый дом, подбежали к «Альфа-Ромео». В какую сторону он мог пойти? Казаки-разбойники, четыре стрелки во все стороны. Две — дорога, неудобная дорога, без пешеходных тротуаров. Одна стрелка — вперед, к большим домам, одна — назад, в сады до самой реки. Надо угадать с первого раза.
— Бать, а откуда ты этих сопляков знать можешь? — Михаил оперся на распахнутую дверцу и вроде даже не собирался спешить. Павел мгновенно уловил его настроение:
— Что ты, Братка, откуда мне их знать. Это все племя молодое, незнакомое. Я его папеньку знаю, папенька его хороший человек.
— И где этот хороший человек сейчас? — Он не мог отделаться от ощущения, что никуда им отсюда уезжать не следует.
— Где место хорошему человеку? Или в Думе, или в тюрьме. Этот — пока в Думе.
— Хорошо хоть там.
— Не боись, не всегда так было.
— Эй, мужики, мы едем или нет? — вмешался Гоша. — Если вам любой псих нужен — вон, хоть того возьмите.
Под кустами неряшливой буйной акации, метрах в пятидесяти, сидел Зиновий Самуэлевич и мерно качался взад-вперед, сцепив пальцы на колене перед собой. Его было плохо видно отсюда, но это был он.
— Ай да Гошка! Ай да сукин сын! — Павел от всей души шарахнул ладонью по узким Гошиным плечам, отчего в груди у Гоши гулко екнуло, в горле булькнуло и в голове тихонечко звякнуло. Михаил подумал, что тут Гоше и конец, а Павел вдруг подозрительно повел носом:
— Ну-ка, ну-ка…
Из-за пазухи Гоши на свет явилась бутылка клюквенного аперитива.
— Эх, Братка, кто ж таким паразитам куртки с внутренним карманом дает. Попробовать, что ли, что ты там сосешь потихоньку…
Михаил подошел быстрыми шагами, тронул Зиновия Самуэлевича за плечо:
— Вы узнаете меня, Зиновий? Вы меня помните? Вы слышите меня?
Перестав раскачиваться, Зиновий Самуэлевич сказал:
— Угорели — значит, сперва просто потеряли сознание, а уже потом задохнулись? Или наоборот? Скажите мне точно, как вас… Паша, скажите вы.