Цесаревич
Шрифт:
Время действительно не было. Нужно было срочно ехать к тетушке, которая прохворала. Ей часто становилось хуже после долгих поездок на богомолье и исполнение епитимьи. Приступ, судя по описанию таков, что может быть всякое. Уже два дня не подымается с постели. Никто не поймет, если я, как любящий племянник не поспешу к тетушке. Но час есть, я то, якобы, не сразу узнал о приступе Елизаветы, который держится в секрете, пусть и все об этом знают.
— Что сделано? Жду предложения по ответу на дерзости! Он должен быть жестким, но без смертей самих зачинщиков, —
— Уже отправлены группы в ближайшие поместья трех братьев, готовимся взорвать сахарные заводы. Как работающие, так и строящиеся. Так же взорвем винокуренный завод Петра Ивановича. Следим за тремя управляющими Петра, планируем их убрать в отместку за убийство нашего человека в банке, ожидали дозволения, — докладывал Степан Иванович, повышая свою значимость в моих глазах. Теперь я был уверен, что неплохой ответ получится. — Отправлена группа на тракт, где проходят сибирские обозы Петра Шувалова, чтобы под личиной разбойников именно его людей грабить и отбирать вино и серебро.
— Компромат готов? — перебил я Шешковского, который, может единственный и был посвящен в значение слова «компромат».
— Да, на всех троих. Что-то кривда, что-то правда, — ответил Степан Иванович.
— Цаплин, — обратился я к сидящему тут казаку, который отвечал за оперативную работу. — Всех людей своих Степану Ивановичу.
— Цесаревич, не могу всех. Охрана твоя требует казаков, — пробурчал басовитым голосом старший среди моих казаков из тех, кто не отправлен по поручениям.
— Десяток с Никитой Рябым, больше не надо, я правильно понял, что тренировочный табор егерей охраняет Ораниенбаум? — все закивали.
— Как поступить с Екатериной Алексеевной? — спросил Шешковский, видимо, намеренно не назвав ее «Великой княгиней».
— Она же тут, в Ораниенбауме? — спросил я, но не стал дожидаться ответа, так как его знал и так. — Пусть и будет… О ней позже, должен сперва увидеть и поговорить. Привезите нам детей, тетушка даст разрешение, пусть Екатерина займется ими.
«А то Анна с Павлом забудут, как выглядит мама» — подумал я, посчитав неправильным при подчиненных высказываться о членах семьи.
Мысли о том, что Катэ плохая мать — это отголосок эмоциональности и может даже растерянности из-за собственных чувств. Катя вдруг стала какой-то «не моей», «предательницей». Да, я понимал, что данная измена, это в принципе не так уж и вина жены. Да, я понимал, что, по сути, моя жена более приличная, нежели многие светские дамы, уже проникнувшиеся нравами, внедряемыми с петровских времен. Да и матерью Катя была неплохой, по меркам великосветского общества. У большинства женщин высшего света дети были мимолетным развлечением максимум на час. Приводили воспитатели малявок, показывали мать, уводили обратно. Катерина Алексеевна же периодически проводила время и с Павлом и с Аннушкой, принимала непосредственное участие в их воспитании, стараясь влиять на воспитателей, вопреки воле императрицы. Ну а я скорее был «папой на полчаса».
Иоанна… Вот, зачем ты такая нашлась?.. Даже в этой ситуации я проецирую
— Послания отсылать? Ваше Высочество? — взывал ко мне Шешковский, пока я вновь путался в своих мыслях.
— А? Что? Да, отсылайте! Я к тетушке, — растерянно сказал я и пошел на выход.
Нужно было прийти к Кате, поговорить, показать, что я ее муж, поддержать. Пусть ее вины тоже хватало — убеждал я сам себя, но тщетно, ее вину я видел более четко, чем других.
Я бежал к Елизавете Петровне. И понимал, что делаю что-то неправильно, осознавал, что нахожусь в плену своих имперских амбиций, уже хочу возложить себе на голову корону и иметь возможность не так откровенно оглядываться на разных фаворитов, да и быть с той женщиной, с которой хочу. Но… я тоже человек, а не машина, да и, пусть и подавленное, но сознание Петра Федоровича во мне есть, а он, оказывается и я, влюбчивая натура и… мстительная. Хочу и корону и… Иоанну.
Елизавета находилась в Петергофе, но быстро добраться не получилось. И это хорошо, немного мысли в дороге привел в норму. Императрица планировала поехать в Москву, отмечать годовщину своей коронации, но болезни свалили.
— Иван Иванович! Какая встреча! Вы не со своими кузенами? — спросил я, злобно зыркнув на фаворита, который раскладывал карты на столике, сидя на маленьком диванчике у дверей спальни императрицы.
— Ваше императорское Высочество, цесаревич! — церемониально приветствовал меня партнер по бизнесу и, и как я думал ранее, если не друг, то товарищ.
— Не знаешь, как себя вести, делай, что предписано! — сказал я обращаясь скорее в пространство чем конкретно к Ивану Шувалову, и не вступая в полемику, открыл двери в опочивальню Елизаветы.
— Тетушка! — мне с порога удалось пустить скупую слезу.
Пропадает талант актера, или лицедея.
— Петруша, заходи, милый! — пригласила меня Елизавета чуть хрипловатым голосом.
Само помещение было явно не приспособлено под спальню, скорее это была толи столовая, толи малая гостиная. Императрица часто меняла локацию спальни даже в пределах одного крыла дворца. Мания преследования доходила до того, что строители изменяли конфигурацию комнат, замуровывали один вход и прорубали срочно другой [исторический факт]. В данном случае вообще использовали для спальни проходную комнату, которая более всего могла бы выполнять функции малой гостиной.
— А возмужал то Петр Федорович! Как думаешь, Марфуша?
«А слона то я и не заметил» — подумал я, наблюдая, как «выплывает лебедушка» более центнера весом.
— Да, Лиза, уж больно на батюшку твоего становится схож, кабы только норов по-мягчее, да признательности тетушке своей поболей, — ответила императрице Марфа Шувалова, возможно, еще больше интриганка, чем ее муж Петр Иванович.
Думал я, как еще один элемент мести, подкинуть Марфе свидетельства похождений ее супруга, но Шешковский выразил мнение, как всегда, обоснованное, что жена прекрасно знает о женщинах и девушках ее любимого венчанного.