Цесаревич
Шрифт:
— И что он сделает? Начнет бойню?
— Зря шутите, вы уже в курсе, почему наши французские друзья так поспешно бежали?
— Он вышел на них?
— Все намного печальнее. Я тут навел кое-какие уточняющие справки и ужаснулся. Люди Александра методично вырезали значительную часть сети наших конспиративных квартир и явок. Причем очень быстро! В день бралось по два-три десятка квартир. Не знаю, как вы, я не желаю с этим человеком играть в подобные игры.
— Боитесь?
— Да, господа, боюсь. Вы разве не поняли, с чем мы столкнулись? Две недели, господа! Две недели! Он малыми силами разрушил
— Оглядывался? Куда там! Он творил какое-то жуткое беззаконие! Если его императорское величество узнает о том, что Александр тут вытворял, еще неизвестно, кто кого бояться будет!
— Вы в себе?
— А что?
— Во-первых, императору на руку подавление восстания, то есть никакого наказания не будет. Во-вторых, через некоторое время в Польшу приедет несколько конных экипажей и виновные в подобном демарше вымрут вместе со своими родами. Александр же ясно дал понять, чем нам грозит непослушание.
— Тогда нужно Александра убить!
— Верно. Но как? Это же не Николай. Вы его видели.
— А я и не говорю, что будет просто. Мы повторим тактику, которая дала успех с Николаем, — будем устраивать регулярные покушения в надежде, что одно, по счастливой случайности, достигнет намеченной цели.
— Не боитесь, что его люди смогут выйти на нас?
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! По крайней мере мы попробуем, ибо, пока Александр жив, Польша никогда не обретет независимость.
— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, но и не заедает горе луком. Хотя, наверное, вы правы. Нам нужно попробовать избавиться от него. Но меня тревожит характер этого человека. Что-то мне подсказывает, что, ошибись мы один раз, и обретать независимость будет уже некому.
Тысячу верст от Варшавы до Санкт-Петербурга состав преодолел очень быстро. Дело в том, что на каждой станции отправлялась далее телеграмма, а потому заранее освобождались пути для особого поезда. Причем за время следования паровозы меняли четыре раза — и каждый раз они ждали под парами. В общем, железнодорожные служащие старались, как могли, облегчая путь составу. Поэтому он шел стремительно по меркам того времени. То есть, выехав в 9 утра 16 сентября из Варшавы, уже в полдень следующего дня, цесаревич Александр Александрович сошел в Санкт-Петербурге.
Прощаться с братом можно уже было только при закрытой крышке гроба, но даже через нее немного пробивалось напоминание того, что пора бы уже закапывать. Причем попытка бальзамирования оказалась не очень успешной. Она, конечно, сильно помогла в сохранении тела в течение столь длительного времени, но медики объективно с задачей не справились, а потому тело стало портиться. Да и жара стояла сильная. Видимо, по этой причине Александр Николаевич и отправил телеграмму с требованием немедленно прибыть Саше в столицу.
Больше всего из-за Николая переживала, конечно, Мария Александровна, которая ранее в нем души не чаяла. Настолько, что даже немного искоса поглядывала на Сашу, который имел наружность весьма специфическую. Выбритая налысо голова с обветренным лицом и загорелой кожей. Пронзительные голубые прищуренные глаза, плотно
Целую неделю пришлось цесаревичу провести в бесцельной трате времени в Санкт-Петербурге. Да, Александр, конечно, был расстроен гибелью брата, так как она его связывала по рукам и ногам, не давая «чудить», но «пускать слезу» он не умел. У него вообще с эмоциями была беда — сторонние наблюдатели не раз замечали, что они у Саши как будто зажаты в тиски и практически не проявляются. Кто-то считал это потрясающим самоконтролем железного человека, кто-то — обычной бесчувственностью и грубостью. Мария Александровна относилась ко второй группе, из-за чего ее отношения с сыном стали стремительно ухудшаться. Что привело Сашу к необходимости действовать, дабы не получить какой-нибудь неожиданный сюрприз.
— Папа, я хотел бы с тобой поговорить, — Александр заглянул в кабинет, где его отец в тишине и покое занимался чтением прессы. — Я тебя не сильно отвлекаю?
— Ничего страшного, газеты подождут. Мы с тобой уже толком не разговаривали полтора года. Столько воды утекло. Проходи, не стой в дверях. Что ты такой квелый? — Саша, чуть помявшись, вошел и сел в кресло рядом с отцом.
— Я сильно переживаю. Понимаешь, мне кажется, что мама считает, что я виноват в гибели Никсы. По крайней мере, она на меня так смотрит и молчит, что мне кажется, что лучше бы я там погиб, когда штурмовал этих бунтовщиков.
— Саша, не бери в голову. Она просто очень любила Колю и была к нему крайне привязана. А тебя мама немного дичится, ибо ты изменился за последние восемь лет разительно. Зрелый мужчина в теле недоросля выглядит несколько странно.
— Так ты ей не сказал?
— Конечно. Я ведь обещал. Может быть, я не академик, но подобные простые вещи мне хорошо понятны.
— Папа, что будет дальше? — Александр задумчиво почесал гладко выбритую макушку. — Если честно, то я в растерянности из-за гибели брата. У меня за эти полтора года появилась масса планов и заготовок по укреплению нашего экономического благосостояния, но теперь что мне со всем этим делать?
— Реализовывать. Твое кругосветное путешествие эхом отозвалось по всей Европе. Бомонд ключевых стран мира оказался удивлен тобой. Признаюсь, я и сам под впечатлением. Ходят слухи, что за эти полтора года ты смог сколотить огромное состояние. Это так?
— Я бы не стал доверять слухам. Сто миллионов рублей не такие уж и большие деньги. Тем более что большая их часть расположена в различных активах низкой ликвидности. Продать долю в хлопковой ферме где-то в КША, я думаю, не так-то и просто.