"Цесариус" обреченный...
Шрифт:
"Вся в саже… грязная какая… а ручка хромовая блестит… странно… удивительные штуки, эти ручки…Ну чего Костя? Чего встал-то?.. Это просто дверь… Сколько их было… Еще ода… такая же как другие… Просто, еще одна дверь…"
С силой потянул ручку вниз, отворил, и, зажав рот платком, переступил порог.
К вечеру небо заволокло тучами, начало моросить. Ночью поднялся ветер, и полило так, что
Согрелся, но за окном так завывало, а по крыше так колотило, что от одной мысли, о том что скоро опять делать обход, он ежился, и, чуть вскрикивая, вздрагивал.
"Как разросся город, как они все разбогатели… Тиру, что здесь есть, кроме порта… Тридцать лет сижу в этой будке… делаю их богатыми. Что бы они без меня?.. и где благодарность? Так, а это кто такие?!."
Он вышел из будки и окликнул:
— Эй чего нужно?! Кто разрешил?!.
Всего человек пять, те самые, которых видел у соседей, нагло, преступно, теперь расхаживали по его участку. Тоже в дождевых накидках, с глубокими, скрывающими лица, капюшонами. Никто из них не обернулся на оклик, хотел повторить уже грубее, но осекся: он узнал голос начальника порта.
— …тогда убирайте Эти! — требовал тот, от длинного плаща слева. Плащ вскидывал рукава, и досадовал:
— Ну я же говорил! Я же объяснял!
— Он сюда не зайдет! — поддерживали длинного, плащи справа. — Эти шхуны тоже надо убирать! А мы не успеем… Да итак, он спалил бы нам всю пристань.
— Мы зря волнуемся, месье: они идут к восточной бухте, чтобы там посадить корабль на мель. Даже захотят, сюда они не зайдут.
Все пятеро поднялись к сторожевой будке. Длинный, по лестнице забрался на крышу.
— Как я и говорил, месье! Они повернули. Ветер попутный… через пол часа будут там. Пора отправлять вельботы, месье.
— Отправьте людей, пусть иолы с восточной тоже подключаются, — сказал начальник порта.
— К нам их нельзя пускать, — раздался, раздраженный женский голос. — Пусть пройдут карантин.
—
Сторож проводил их взглядом. Только, когда скрылись из виду опустил руку. Кажется, все это время он отдавал им честь, кажется не дышал. Теперь набрал в грудь воздуха, судорожно выдохнув, не спеша поднялся по скользкой лестнице на крышу. Подобно долговязому, приложив ладонь ко лбу козырьком, долго разглядывал далекую пульсирующую красным завораживающим, диковинку.
"Дракон огнедышащий. Величаво. Таинственно. Страшно".
— Не страшно! — кричал Макс. — Снять его уже не успеем, рубите мачту!
— Месье, он приказал рубить бизань.
— Правильно приказал.
Корма, занялась еще сильнее: столб огня, осветил океан, облака, звезды. Стук топоров, крики, свист насосов, заскрипела мачта, ухнула вниз освещая борт факелом огненных парусов.
— Можем проскочить месье!
— Три румба вправо!
Затрещало с правого борта, полыхнуло из вентиляционных люков. Мелкими язвами обугливалась ссохшаяся обшивка. Языки пламени быстро скользили вверх по обоим бортам, от самой ватерлинии.
— Бросьте шлюпки! На борта! На борта лейте!
По палубе носились злые, остервенелые. Тащили, рубили, качали…
Вспыхивали паруса, взлетали искры, все медленнее, тяжелее шел корабль. Еще немного, всего ничего-то осталось… Скоро, скоро по песчаному дну потянется тонкая полоска от киля. И будут прыгать в воду моряки. И будут вытягивать их измученных, радостных за шкирки, и перевяжут раны, и оденут в сухое и чистое. И никто, никто сегодня больше не погибнет. Уже ждут у восточной отмели спасательные вельботы, подтянулись на лодках рыбаки, бросают якоря двухмачтовые иолы.
Это будет, будет, только чуть позже, а сейчас рвется в небо пламя, и с грохотом обваливается кормовая часть верхней палубы, и обжигает паром от хлынувшей в трюм воды. Но цела еще рубка, и раздуваются паруса, и кричит рулевой: — Не Слышу вас!
— Еще три влево! — вглядываясь в темноту уцелевшим правом глазом, кричит, назначенный согласно второго квартального постановления первого кабинета кадрового министерства, от пятнадцатого апреля этого года, на должность старшего картографа торговой шхуны "Цесариус", Константин Рум.
Конец.