Чакра Кентавра
Шрифт:
Горе траты – оборотная сторона любви.
Он бесшумно приблизился и осторожно снял с ее плеч пестрое живое покрывало.
– Будь другом, Кукушонок, – попросил он, – присмотри за Юхани.
Кукушонок послушно скользнул в угол, где на свернутом плаще безмятежно
Сэнни не обернулась, продолжая невидящим взглядом смотреть туда, где мягким светом сияла такая близкая и такая далекая Земля. Юрг наклонился и бережно обнял жену, словно пряча ее от всей Вселенной. Вдохнул запах ее теплых волос и все-таки не удержался, поверх ее головы засмотрелся на пышный весенний ковер каракумского разнотравья. Его подбородок невольно коснулся ее волос, а руки, как крылья, укрыли плечи…
– Мы не будем торопиться, Сэнни, маленькая моя, – зашептал он, чувствуя, как под его губами шевелятся, точно живые, прядки ее черных волос. – Мы дождемся вечера и тихо опустимся на сказочную равнину, которая когда-то была пустыней, а теперь зеленее и душистее самого Джаспера… Хорошо?
– Да, – еле слышно донеслось до него, – да…
– Красноногие аисты, заночевавшие здесь на своем пути к северу, будут при виде нас закидывать головы на спину и щелкать клювами… Но ты их не бойся.
– Нет, – отвечала Сэнни, – нет…
– А потом подойдут джейраны, хлебца попросить, только вот у нас нет человеческого хлеба – не беда, правда?
– Правда, – соглашалась она, – правда…
– А потом
– Я думала, это снег…
– Нет, это низкие облака, они к вечеру…
Он вдруг осекся – горло перехватило.
– Откуда ты знаешь – про облака?
Она не ответила.
– Ты… видишь?
Ее голова едва уловимо дрогнула в коротком кивке.
Он должен был ощутить буйную радость, а вместо этого его охватил цепенящий ужас и отвращение – к себе самому.
– Значит, – проговорил он, едва ли не заикаясь, – я для тебя – все равно что…
Он не мог даже произнести этого слова.
И тут странный, прерывистый звук, напоминающий клекот орленка, донесся из угла. Юрг в недоумении обернулся и вдруг понял, что впервые в жизни – а может быть, и вообще в истории Джаспера – они слышат, как крэг смеется.
– Сэнни, – прошептал он, обхватывая голову руками и садясь на пол; – Сэнни, Кукушонок, простите меня, дурака…
Она порывисто повернулась и гибким, точным движением опустилась на колени рядом с ним.
– Как же ты сам не догадался, муж мой, – проговорила она, и он подумал, сколько же дней и месяцев он не слышал, чтобы у нее был такой счастливый голос. – Как же ты сам не понял, что иначе и быть не может. У нас ведь теперь все на двоих: и сын, и зрение, и неразделимость самой жизни…