Чародей раскованный
Шрифт:
— Ну, клин клином вышибают. — Отец Видикон выдернул сдохший резистор. — А это — противоречивость... — Он схватился левой рукой за проводящий провод передатчика, а правой — за провод наземной станции.
По всему миру, экраны снова ожили засветившись.
— ...и подобно тому как есть единство во всем Мироздании, — продолжал папа, — есть и единство во всех главных религиях. Во всех можно найти одни и те же космические истины; и вопросы, по которым мы сходимся, важнее тех, по которым у нас расхождения — за исключением, конечно, Божественности Христа, и Святого Духа. Но покуда католик помнит, что он католик, ему нельзя ставить
И его изображение на экране растаяло.
— Мы закончили! — закричал монсиньор. — Это было потрясающе!
В аппаратной брат Энсон читал, со слезами на глазах «Dies Irae»* [2] .
Папа вышел из телестудии, стараясь выглядеть спокойным. Из центра управления выскочил монсиньор и упал на колени, хватая папу за руку.
— Поздравляю, Ваше Святейшество! Это было великолепно!
— Спасибо, монсиньор, — пробормотал папа, — но давайте судить по итогам, ладно?
2
«День гнева» — католическая молитва
— Ваше Святейшество! — вбежал еще один монсиньор. — Только что звонил Мадрид! Народ ломится в исповедальни, даже мужчины!
— Ваше Святейшество! — прокричал какой-то кардинал. — Говорит Прага! Верующие прут в собор! У комиссаров бледный вид!
— Ваше Святейшество! Нью-Йорк! Народ валом валит в церкви!
— Ваше Святейшество! Преподобный Сун только что отменил свое выступление в ООН!
— Ваше Святейшество! По всей Италии люди стоят на коленях перед церквями, призывая священников!
— На связи итальянское правительство, Ваше Святейшество! Оно шлет глубочайший поклон и заверения в вечной дружбе!
— Ваше Святейшество, — вымолвил сквозь слезы брат Энсон. — Отец Видикон скончался.
В итоге его, разумеется, канонизировали — без сомнения, он погиб за Веру. Но чудеса начались немедленно.
В Париже, программист компьютеров, возившийся с очень хитрой программой, знал, что ей обеспечен сбой. Но он помолился отцу Видекону, прося замолвить словечко перед Господом, и программа пошла без сучка, без задоринки.
У Арта Ролино, руководившего показом Суперкубка, сдохли одиннадцать из двенадцати камер, а двенадцатая начала барахлить. Он быстро послал молитву отцу Видикону, и пять камер вернулись в строй.
Наземное управление полетом вело передачи на недавно запущенный спутник, когда тот внезапно исчез с его экранов.
— Отец Видикон, храни нас от Мэрфи! — воскликнул диспетчер, и импульс снова появился на экранах.
Чудеса? Трудно доказать, может быть и случайное совпадение. Такое всегда возможно с электронным оборудованием. Со временем инженеры, программисты компьютеров и техники всего мира начали подсчитывать молитвы и число спасенных проектов и программ, и весть об этих чудесных совпадениях разнеслась повсюду. Поэтому на следующий день после того, как папа провозгласил его святым, во всех компьютерных залах и диспетчерских всего мира противоположные от входа стены украсились лозунгами: «Святой Видикон Катодский, заступись за нас!»
— Так погиб святой Видикон, совершив акт самопожертвования, обративший противоречивость
Один из слушателей заерзал на скамье.
Отец Ал глубоко вздохнул.
— Таким образом мы можем отнять энергию у тяги к противоречию и обратить ее на укрепление наших душ, на совершение добрых дел.
Конгрегация выглядела немного сбитой с толку, и он их не винил — проповедь эту нельзя было назвать самой понятной из всех когда-либо прочитанных им. Но что еще можно ожидать, когда она основана на импровизации? Однако он заметил на лицах нескольких бичей удивление, сменившееся глубокой задумчивостью. По крайней мере, не все семена упали на бесплодную почву.
Он поспешил перейти к «Верую», а затем провозгласил замысел обедни:
— Господи Боже, если будет на то воля Твоя, позволь душе слуги Твоего, святого Видикона Катодского, помочь своею силой и защитить сего члена ордена, основанного в его честь, в борьбе с силами противоречия, осаждающими Твою Святую Церковь, обрати их против самих себя, порази тех, кто ведет войну против святости и свободы души. Аминь.
Дальше все шло в основном без отклонений. Он смог расслабиться и позволить себе забыть о неприятностях, все глубже и глубже вовлекаясь в таинство. Атмосфера обедни окутала его своим успокаивающим теплом. Вскоре для него существовали только гостья и вино, да молчаливые, внимательные лица конгрегации. Многие из присутствующих оказались в форме для причастия. Один из францисканцев вышел отпереть дарохранительницу и вынести дароносицу, так что никто не ушел пустым.
Затем они потянулись к выходу, распевая последнее песнопение. Отец Ал остался один, удовлетворенный, что обедня окончена. Взгрустнулось лишь оттого, что он должен ждать еще целые сутки, прежде чем сможет отслужить ее вновь.
Не совсем один. К нему подошел, шурша своей грубой рясой, францисканец.
— Трогательная обедня, отец, странная проповедь, и странный замысел.
Отец Ал устало улыбнулся.
— И уверяю вас, отец, вызваны они еще более странными обстоятельствами.
Он почти добрался до порта отправления, когда ожили громкоговорители.
— Всем пассажирам просьба покинуть данный участок. Создалось опасное положение: в порт возвращается корабль с повреждением в системе управления.
Голос продолжал повторять сообщение, но отец Ал уже шел обратно к главной платформе. Он дошел только до веревки, красного шнура аварийности, который с видимым спокойствием натягивали служители поперек коридора. Но, взглянув им в глаза, отец Ал понял, что событие было редкое и пугающее.
— Боже мой! — молча, молился он. — Я хотел помощи для себя, а не опасности для других!