Чародей звездолета «Агуди»
Шрифт:
Никто не смотрел на Окунева, уважительные взгляды на мне, теперь я для всех еще и политик, точно рассчитавший, что пройдем по лезвию ножа, но все видели, как Окунев поднялся, бледный и с дрожащими губами, пытался заговорить, но не смог, сгорбился и пошел неверной походкой к двери. Он шел очень долго, секретарь услужливо распахнул дверь, Окунев задел плечом косяк, вывалился
– Продолжим, – сказал я. – Продолжим.
В обеденный перерыв Чазов подошел к нашему столу, присесть отказался, его внимательный взгляд прошелся по мне, как луч лазера.
– Несмотря на ранения… выглядите очень хорошо… Но все-таки зайдите ко мне…
Я впервые за последние дни прислушался к внутренностям. Тугой холодный узел, постоянно терзавший меня уже где-то с пару месяцев, развязался, а холодная льдина в груди растаяла, испарилась.
– Все болезни от нервов, – напомнил я ему. – На победителях заживает все быстрее, верно?
– Лишь бы не слишком много ран, – сказал он.
– Лучше раны, чем пролежни, – ответил я. – Раны России зализывать не впервой.
Вечером, когда все разошлись, я лежал на привычной кушетке, протертой моим задом, спиной и локтями, а Чазов долго сопел, то рассматривал листки, еще хранящие запах краски цветного принтера, то поворачивался к экрану, там проплывают, повинуясь движению его пальцев, мутные пятна рентгеновских и прочих снимков, возникают трехмерные изображения легких и прочих органов, из которых я узнал только сердце, а остальное вообще странное, никогда бы не подумал, что такое во мне, как будто марсианин какой или динозавр. На некоторых снимках пятна, иногда зловеще черные, иногда неприятно серые, чаще – цветные, но ведь и гангрена сияет всеми цветами радуги, так что, возможно, черное надежнее…
– А как вы сами-то чувствуете? – осведомился Чазов осторожно.
– Никак, – ответил я честно.
– То есть?
– Некогда, – ответил я. – Некогда мне чувствовать себя. Надо чувствовать, что в мире деется. А там драка нешуточная, хоть все с улыбками и говорят о дружбе.
Его прищуренные глаза не отрывались от экрана. Снимки сменялись все чаще, пошли в обратном порядке, некоторые Чазов просматривал по нескольку раз, сравнивал с другими, хмыкал, морщился, сопел, хмурился.
– Вот этого я не люблю, – сказал он наконец брезгливо. – Наука должна быть наукой!.. Все должно подтверждаться экспериментально, или это уже не наука, а то, что нам подносят с экрана жвачника. И у каждого независимого исследователя должен получаться тот же результат. Если этого не будет, это шарлатанство, если говорить прямо, без дипломатии.
– Вы о чем? – повторил я.
Он наконец повернулся в мою сторону. Цепкий взгляд ощупал меня с головы до ног, я чувствовал осторожное надавливание в местах, где он задерживал внимание.
– Вы здоровы, – ответил он, мне почудилась в его строгом голосе досада. – И язва бесследно… но я проверил, была, была!.. вот снимки, анализы. Давление – хоть сейчас в космонавты, мозг работает, студент позавидует, последствия микроинсультов рассосались, правое предсердие расширилось, принимая добавочную нагрузку, теперь у вас сердце как у молодого бычка… Да-да, сердце – это не туз червей, как вы думаете, а мышца, ее можно тренировать, да редко у кого получается… Ощущение, что ваш организм перед лицом опасности перес… словом, испугался до икотки, слез с печи и быстренько почистился, подремонтировался, кое-что выкинул, кое-что перестроил… жаль, что не могу внести в анналы.
Я поинтересовался:
– Почему?
– Не улыбайтесь так, господин президент, рот разорвется, и ухи отпадут. Вы не один такой, но ваши случаи вне норм, у каждого – свое. Мы не можем на такой зыбкой основе создавать систему лечения для районных поликлиник. Чему вы так мечтательно во всю пасть?
– Кто-то сказал, – ответил я, – что, как чувствует себя президент…