Чары-камыши
Шрифт:
Мы смоемся, шутим, изредка усмехается в подстриженные усы и Петрович, хотя в его светло-серых глазах, как всегда, глубокая задумчивость, даже грусть, будто и не на охоту едет человек.
Вдоль дороги тянутся колхозные поливные огороды. Из глубины их идут девчата с корзинами красных помидоров на плечах. Ветер обвевает стройные фигуры. Увидев нас, девчата смеются, смешит их, наверное, полная машина охотников, а может, веселит их странное наше облачение.
В просторной ложбине слепяще блеснула вода, на воде все бело от птиц, в кузове
– Стреляй, Павел,- подзадоривают меня,- стреляй, не то поднимутся и улетят!
Но хотя перед нами н не дикие, а пекинские утки и не дикие охотничьи угодья, а лишь искусственный колхозный водоем, однако уже один вид плавающей птицы, зрелище воды, камышей, распаляет паше воображение, и мы долго не можем успокоиться.
Где же наконец Чары-Камыши?
Кажется, нам надо уже сворачивать с большака в сторону Днепра. Повороты идут один за другим, из кабины выглядывает изуродованное шрамами лицо нашего водителя Павловского.
– Где поворот?
Никто из пас этого точно не знает, невнятно что-то бормочет и сам обер-мастер, который, оказывается, заходил на Чары-Камыши не отсюда, а добирался пешком, с другой стороны...
Выручает нас женщина, берущая воду у колодца при въезды в село.
– Вам на Чары-Камыши?
– переспрашивает она добрым, приветливым голосом и неизвестно почему улыбается.- Так вот же па этот шляшок... Это шляшок и приведет вас к самому месту.
Мы пьем воду из ее ведра, набираем еще и в баклаги, потом сворачиваем на едва заметный, убеленный солончаками шляшок, и он ведет нас куда-то в луга, где далекодалеко на горизонте мглисто синеет за Днепром, дымит заводскими дымами наш родной город.
В небе, чистом, серебристом от солнца, уже проплывают аисты, летают степные чайки; чаек очень много, они подлетают к нам совсем близко, и Степа-бригадир суровым тоном предупреждает меня, что бить их нельзя, что убить чайку - стыд и позор для охотника.
– А цаплю?
– Цаплд) тоже нельзя.
– А дрофу?
– Дрофу... Ни в косм случае.
Обер-мастер ухмыляется, прислушиваясь к нашему разговору.
– И того нельзя, и того, и этого... Ты так совсем запугаешь парня,обращается он к Степану.- А ты скажи ему, что же можно.
– До начала открытия,- инструктирует меня дальше Степа,- хотя бы и па нос тебе садилась утка, терпи. А то есть еще и среди нашего брата... всякие есть.
И с сознанием своих высоких бригадирских обязанностей он подробно объясняет, за что с меня будет причитаться штраф, за что еще больший штраф, а за что, может быть, и ружье отберут, с позором выгонят из общества. И это все предназначено мне, едва только взявшему ружье, не убившему ни одной, самой глупой утки!
Шляшок побежал через пастбища, тырловища, солончаки. То тут, то там виднеются колодцы с высокими журавлями - водопои среди пастбищ. Мы почти разочарованы:
вокруг какие-то пустыри, чертополох, безжизненные луга, все выбито скотом,
– Обождите, все будет,- успокаивает нас обер-мастер.
Он уже сориентировался в здешних местах и, заметно оживившись, перебрался ближе к кабине, чтобы давать указания шоферу.
– Хуторок вон с башней видите?
– Видим.
– То силосная башня на колхозной ферме. А за фермой будет мостик. Переедем мостик и будем держаться правее, в сторону того вон кургана.
В самом деле, за хуторком есть мостик, он лежит у самой земли, перекинутый через какое-то болото, от которого бьет в нос густым запахом нагретой солнцем воды.
Мостик совсем разбит, машине по нему не пройти, и мы, соскочив на землю, ищем объезд. Объехать негде, что же делать?
– Давай на риск!
– Если засядешь, вытолкнем, нас ведь много!
Водитель берет отчаянный разгон, машина, разбрызгивая воду, доезжает до середины болота и там все-таки застревает, мотор глохнет, но мы уже здесь, наши охотничьи плечи готовы хоть гору перевернуть.
– Раз, два - взяли!
И вот забрызганная наша полуторка - не чудо ли?
– стоит уже на сухом, а мы в грязи как черти, от нашей обуви несет запахом горячего развороченного болота.
Пока Павловский копается в моторе, протирая свечи, мы тоже приводим себя в порядок, счищаем с одежды и обуви налипшую грязь, и обер-мастер Сахно, оглядываясь назад, говорит, что это, пожалуй, даже лучше.
– Что "лучше"?
– улыбается инженер,- Что мост дырявый?
– Зато сюда теперь никто нс проскочит,- объясняет обер-мастер.- Одни будем на всю плавню.
Ой, вряд ли одни!! Далеко за селом, мелькая за стадами, среди голых пастбищ, уже рыскают какие-то мотоциклы, появляются "Москвичи", кажется, именно из тех, что мы обогнали в дорого. Вот один из "Москвичей", словно пронюхав ваш след, мчит на бешеной скорости сюда, приближается к мостику и, ткнувшись носом в болото, с ходу останавливается.
– Там вам и ночевать,- говорит обер-мастер, и мы, отдаляясь, облегченно машем им на прощанье.
Теперь мы одни. Но покамест и уток нет, не видно даже аистов да чаек степных, один громадный коршун над нами кружится, будто удивленный нашим появлением здесь.
– А коршуна бить можно, товарищ бригадир? насмешливо спрашивает обер-мастер.
– Бейте, если попадете,- отвечает Степа.
– А думаешь, не попал бы? Думаешь, глаз ослабел?
обер-мастер допрашивает Степу обиженно, с какой-то ревнивой усмешкой на устах.
На работе обер-мастер для Степана - начальство, а тут они вдруг поменялись ролями: старик сам очутился в подчинении у своего крановщика, нашего демократично избранного бригадира. Такое положение настораживает обоих, но общая цель в конце концов их также объединяет одной заботой. Найдем ли мы тут то, чего ищем? Не заехали ли -мы в пустые места? Это все больше нас тревожит.