Час девятый
Шрифт:
– А я не верю в его раскаяние, да и недорого оно стоит. У него сегодня одно на языке, а завтра другое. Как тряпка на ветру болтается. А что касается матери – тут и речи быть не может. Она до сих пор отца грязью на всех перекрестках поливает и меня заодно. Меня-то пусть – мне от этого ни жарко ни холодно, а отца-то, мертвого, за что? Помириться с ней – значит, самому этой грязью в отца бросить. Да она еще, я слышал, хочет в суд на меня подавать, алименты требовать.
– Вон как... – протянула Анна Матвеевна.
Помолчали немного.
– Ох, и характер у тебя, Андрей, – снова заговорила Анна Матвеевна. – Весь
– Тут, тетя Аня, тоже разговор пустой, – твердо сказал Андрей. – Как жил до сих пор – так и дальше жить буду. Ну, а Маша обо мне все знает. За кого замуж шла – тоже знает. Детей пока заводить не будем, да и рано ей, а потом посмотрим. Нечего вперед загадывать.
– Оно-то так, – согласилась Анна Матвеевна. – Да ведь она у тебя молодая, красивая, ей погулять, повеселиться хочется, а ты на это дело не мастер. Не жалуется она на это?
– Как будто нет. У нее самой дел по горло.
– Уж больно хорошая она у тебя. Гляжу – не нарадуюсь. Не обижаешь ее?
– Ну что вы, как такую обидеть можно?
– На могилу-то к отцу ходишь?
– Хожу.
– В порядке она?
– В порядке. Ограда заново покрашена, цветы высажены, сорняки все вырваны.
– Наверно, Алексей смотрит?
– Наверно.
– Как пойдешь к отцу, передай поклон от меня.
– Передам, – серьезно сказал Андрей.
– А теперь зови Машу. Надолго вы сюда?
– Через полчаса надо уже идти, а то поздно будет. Поезда очень уж редко сюда ходят.
– Ну, и на том спасибо, что навестили. Иди, зови.
Андрей позвал Машу, та вошла уже как будто смелее, села в ногах у Анны Матвеевны, поправила одеяло на ней.
Андрей стал разворачивать свертки.
– Тут, тетя Аня, виноград, его бы побыстрее съесть надо. Маша, сходи, помой где-нибудь. Яблоки уже есть – кислые, наверное, но все же свежие.
– Чай, на базаре все покупали?
– Где же еще?
– А денег ты зря послал, Андрей. Чтобы больше не делал этого. У нас они мигом все разойдутся, и не заметишь, а вам нужны. Квартиру обставили?
– Не совсем еще. Да много ли нам надо – спать есть на чем, столы и стулья тоже; а лишнее все равно ни к чему.
– Много получаешь-то?
– Хватает, – улыбнулся Андрей. – Иной месяц до трехсот выходит, а то и больше.
– Говорят, ты там начальником каким-то?
– Ну, какой из меня начальник... Ведущий инженер группы, и только. Новые приборы осваиваем.
– Хорошая работа?
– Хорошая.
– А как же диплом – думаешь получать?
– Да некогда пока.
– А ничего не говорят тебе из-за этого?
– Нет.
Пришла Маша, принесла виноград – Анна Матвеевна и их заставила есть, как те ни отнекивались. Сама отщипнула две ягодки – и все, не хотелось больше.
Посидели еще, поговорили – хорошо было Анне Матвеевне с ними, она и на лицо вроде бы переменилась – мягкое такое стало, ласковое, и желтизна не очень заметна была.
Стали наконец прощаться – Андрей нагнулся, поцеловал Анну Матвеевну, она не сдержалась,
– Ой, простите, тетя Аня...
– Ничего, Машенька...
Ушли они – и долго еще сохранялось у Анны Матвеевны радостное настроение, не хотелось думать ни о чем плохом, все вспоминала Андрея и Машу. Вот наконец и довелось увидеться с Андреевой женой – и хорошо было, что опасения Анны Матвеевны оказались напрасными, что невестка оказалась лучше, чем представлялось, хорошо было видеть, как ласково и любовно относятся они друг к другу.
9
И опять пошли дни.
Анне Матвеевне все тяжелее становилось лежать здесь одной, хотелось домой – как ни трудно было бы там, а все свои, и она стала просить врача выписать ее. Тот все отказывал – подождем, говорит, пока швы не подживут, сейчас вас и везти нельзя. А швы и в самом деле стали затягиваться – гноя все меньше выделялось, и бинты стали реже менять.
Ирина написала, что приедет числа двадцать пятого июня, – и очень хотелось Анне Матвеевне к этому времени домой попасть, побольше с дочками и внучками побыть.
Но двадцать пятого доктор не отпустил ее – еще недельку, сказал, полежать надо. Ирина с детишками и Веркой прямо с вокзала в больницу, к Анне Матвеевне, и как увидела она, с какой радостью внучки бросились к ней, – так жалко ей себя стало. Дожить бы еще лет десять, посмотреть, какие красавицы выйдут из этих девчушек. Старшей, Тане, было шесть, Оле – на год меньше. От их щебетанья да от ласковых глаз Ирины тяжесть на сердце у Анны Матвеевны прошла, она заулыбалась, но по лицу Верки заметила все-таки, что очень уж она, должно быть, изменилась, – Верка не сумела скрыть своей жалости и боли, избегала смотреть на мать, чуть что – и глаза в сторону отводит.
Расселись все вокруг нее, девчонки наперебой стали рассказывать, чему научились за год, – Таня стала буквы на газетке показывать, по складам читать, а Оля ревниво перебивала ее, все хотела стихотворение прочесть. Анна Матвеевна обеих выслушивала, никто в обиде не оставался. Ирина все больше помалкивала, поглядывала на мать большими ласковыми глазами. Тут и слов не надо было, чтобы понимать друг друга. Анна Матвеевна спросила только, как Петро да как у Верки дела в училище, а то все больше с внучками возилась. Вскоре и Михаил зашел – приехал на лошади, как и договаривались в письме. Анна Матвеевна его к врачу послала – пусть еще поговорит, чтобы ее пораньше отсюда выписали, да точно договорится, когда приезжать за ней. Михаил ходил недолго, сказал, что врач ни в какую не поддается, а через неделю – пожалуйста, если ухудшения не будет. Анна Матвеевна вздохнула и чуть было опять не прослезилась – слаба на слезы стала, да уж больно ей хотелось сейчас вместе со всеми уехать, свежим воздухом подышать, на деревню свою посмотреть.