Час героев
Шрифт:
– «Молот-два», дайте картинку, черт побери!
– Сэр, есть картинка, принимайте.
На главном экране карта сменилась вспышками, такими яркими, что не видно было решительно ничего, пилот «Молота-два» отошел в сторону и включил систему отстрела ложных целей, они слепили камеру, не видно было ничего.
– «Молот-два», картинка непригодна для анализа, повторяю – картинка непригодна. Вопрос – вы видите, что происходит?
– Сэр, я вижу место падения «Молота-один» и больше ничего, он упал в жилом массиве, кажется, в каком-то дворе. Внизу повышенная активность, идет огневой бой, прием!
– «Молот-два», попробуйте подобрать выживших
– Штаб, вас понял, приступаю к исполнению.
Группа отсечения
С их позиции было хорошо видно – как взлетели несколько ракет и как минимум три конвертоплана, до сих пор поливавшие огнем позиции защитников комплекса или ждавшие высадки десанта – завертелись в воздухе, пораженные управляемыми ракетами.
– А, с...и! Навернули медку! – заорал один из пулеметчиков.
– Старлей, пасть захлопни! Занять позиции! Готовность! Огонь по команде!
Первым вышел на позицию пулеметчик, на балконе – и упал, по угловой квартире открыли огонь пулемет и снайперская винтовка. Остальные сумели затащить пулеметчика обратно в квартиру, начали перевязывать. Со звоном осыпались стекла, пули барабанили по железной крыше балкона, по стенам.
Один из национальных гвардейцев достал из разгрузки «Зарю», жестами показал, что собирается делать. Старший кивнул – и с «Зари» сорвали чеку. Снайпер, которому уже удалось сегодня отправить в мир иной двух снайперов боевиков, приготовился в соседней комнате, еще один стрелок – прошел на кухню, занял позицию там.
– Бойся!
Нацгвардеец бросил «Зарю» на балкон – больше всего вспышкой и грохотом должно было ударить по ним самим – но они были готовы к этому. А вот чеченцы, держащие под обстрелом квартиру – к этому оказались не готовы, они-то смотрели как раз на место, где разорвалась «Заря», смотрели через прицел – и вспышка ослепила их на мгновение, даже с нескольких сотен метров. Этого оказалось достаточно, чтобы вышедший на позицию снайпер записал на свой счет уже третью цель – пулеметчика, а «Печенег» открыл по позиции боевиков непрерывный огонь из кухни, не давая высунуться.
Оставшиеся в большой комнате, чуть пришибленные взрывом нацгвардейцы с трудом вытащили на балкон крупнокалиберный пулемет, как смогли, укрепили его. Северная позиция боевиков была как на ладони, семьсот метров – не расстояние для крупнокалиберного пулемета с оптическим прицелом. По южной позиции боевиков уже работал такой же пулемет из подвала, он не мог достать лежащих на земле боевиков – но и не давал им подниматься, прижимал к земле.
– Крупнокалиберный, огонь!
КОРД забухтел короткими очередями, посыпались гильзы, большие, с палец. Стрелок опирался стеной на спину балкона и стрелял, ожидая в каждую секунду точного выстрела с позиции чеченцев. Но все равно стрелял. И – не промахивался...
Квартира Щечко
Ваха, стоявший на лестничной площадке между пятнадцатым и шестнадцатым этажами – трусливые русисты от стрельбы попрятались по квартирам, а кто высовывался, он рявкал – закройте дверь, и все его слушались, потому что он был в полицейской форме, – заметил, как у единственного подъезда шестнадцатиэтажки остановился военный, тентованный «Урал», точно такой же, как и те, на которых они ехали из Грузии. Это сбило Ваху с толку – он подумал, что Шамиль зачем-то прислал подмогу, он слышал большую перестрелку и подумал, что это его люди. Но это были не чеченцы –
Ваха рванулся к квартире, забарабанил по стальной двери, забыл про условный стук, которым надо стукнуть, если хочешь, чтобы открыли. Ему никто не открыл, сначала посмотрели в глазок, потом крикнули:
– Шайтан вах калле, ты что стучишь?
Внизу грохнуло – подъездная стальная дверь, которая преграждала путь омоновцам – ее просто подорвали. Выстроившись в колонну, ощетинившись автоматами, просочились в подъезд. Щит пока не был нужен – при подъеме по лестнице прикрывались тем, что каждый перекрывал свой сектор и готов был выстрелить в любую секунду.
– Русисты идут! В подъезде ОМОН!
Несмотря на то что милиции давно уже не было – название ОПОН не прижилось, полицейских так и продолжали звать омоновцами.
Леча заскрипел зубами от злости. Хьоза мертв, Баса тоже мертв – теперь еще и это. Обложили...
– Держи лестницу! Убивай всех русистов, кто сунется! Дукваха! Хватит трахать там эту малолетку! Иди, помоги Вахе!
Дукваха уже никого не трахал. Настя от изнасилования умерла...
Дукваха вышел вовремя – ОМОН был уже на одиннадцатом этаже. Для безопасности перед прохождением углов вперед выставляли большое зеркало. Ваха занял позицию, прикрывшись шахтой лифта, позиция была довольно-таки грамотной: чтобы попасть в него, надо было тщательно целиться, а сделать это было невозможно, потому что целящегося тут же застрелил бы Ваха. У Дуквахи тоже был автомат, но Ваха не ожидал от него большой помощи.
– Иди вниз, брат... – Дукваха коснулся его плеча. – Я прикрою.
– Сам иди!
ОМОН прошел двенадцатый этаж.
– Может, возьмем заложников? Пусть кричат русистам, чтобы их не убивали.
– Заткнись!
Дукваха не унимался – он подошел к одной из дверей на лестничной площадке, постучал.
ОМОН прошел тринадцатый этаж.
Не открыли – Дукваха начал бить в дверь ногами.
– Открывайте, свиньи!
– Молчи! – сказал Ваха.
Вместо этого – Дукваха отошел от двери и ударил по ней из автомата. Тем самым – раскрыв засаду. Завизжали рикошеты, лопнуло стекло...
– Ты что делаешь, сын осла!
ОМОН вышел на четырнадцатый этаж.
Решив, что скрываться уже нечего – Ваха заорал:
– Аллах Акбар!!!
Зеркало, выставленное на длинной ручке между четырнадцатым этажом и пятнадцатым – мгновенно исчезло, сметенное автоматной очередью, пули едва не вырвали из рук омоновца, шедшего вторым, длинное «удилище», на котором было закреплено зеркало. Завизжали рикошеты – и к голосу одного автомата, 7,62 по звуку, прибавился и второй – пять и сорок пять. Рикошеты этого куда опаснее – поднимавшиеся цепочкой омоновцы отпрянули от перил – хотя понятно, что сдуру может любому прилететь. Убить – не убьет, но пуля – дура. Ударит в колено, к примеру, как Бахметьева – и привет служба, хорошо, что ногу тогда сохранили – мог бы и лишиться.