Час негодяев
Шрифт:
И все. Нет больше красоты. Только острые, режущие до крови, до кости осколки.
Так и моя жизнь. Раз!
И на куски…
Прикинул время… по Лондону еще время детское. Достал телефон, подключил, набрал номер, который помнил наизусть.
Музыка. Ритмичная, дерганая… какой-то современный стиль.
– Хало…
Да… Это она.
– Марина…
– Кто это?
– Марин, это я…
– Я перезвоню.
Обрыв. Гудки.
Да… трудно ожидать иного. Раз! И на куски…
Это про мою жизнь. Жизнь, разлетевшуюся на осколки холодной
Все средства, которые мне удалось скопить за границей, – а те, кто жил и работал в Киеве, не могли не копить средства за границей, – я отдал им. Понимая, что это ничего не изменит и не исправит – все равно отдал. Мы теперь чужие люди… но много ли мне надо? Теперь мне не нужно уже ничего…
И тут зазвонил телефон.
Я тупо смотрел на экранчик, потом нажал «принять». На экране появилась Маринка… она, как и все современные подростки, предпочитает видеозвонки. Обычные для нее – не круто.
– Па…
– Как ты?
– Нормально…
– Что у вас там за музыка играет?
– Джей Хинкл.
– Кто?
– Ты не знаешь. Откуда ты звонишь?
– Я в Броварах…
– Что у тебя за темнота…
– Просто у нас ночь.
– Как ты?
– Нормально. Как мама?
– Все о’кей…
Да нет, не о’кей. Я это знал. Я даже не пытался ей звонить.
– Па…
– Да.
– С тобой все в порядке?
– Да. Как и всегда.
– По виду не скажешь…
– Внешность бывает обманчива, – заявил я. – Парень уже есть?
– Па…
– Что?
– С отцом такое не обсуждают.
– Почему, обсуждают. Так есть или нет?
Моя дочь. Когда все это произошло – она была в таком возрасте… что смогла меня простить. Ирине это далось сложнее. Ирина не простила…
– Помнишь Катю Винниченко? – аккуратно съехала с темы. Моя дочь. Моя кровь.
– Да.
– У нее квартира рядом с нашей. Мы теперь подруги…
– Она в Лондоне?
– Да, уже давно.
Ну-ну… Олежку Винниченко я знал еще с той поры, когда он был депутатом Рады. Потом он опять стал депутатом Рады, но уже от другой партии. Потом его назначили главой антикоррупционного комитета. Потом…
Ну, думаю, вы понимаете, что произошло потом.
Гнида люстрированная. Или люстрованная. Как правильно?
Наверное, люстрированная. Люстрованная – это когда люстра на голову. Хотя они люстру-то заслужили…
– Ты с ней дружишь?
– Ну… больше тут и не с кем. Па… с тобой точно все в порядке?
– Да. Все отлично.
Маринка внезапно посерьезнела.
– Па… ты с мамой говоришь?
– Нет. А надо?
…
– У нее появился кто-то?
– Нет. Просто…
Да нет. Ничего простого тут нет.
– Па, я хочу, чтобы ты прилетел.
– Ты же знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет.
– Я поговорю с мамой.
– И не пытайся. Давай дождемся, когда ты получишь загранпаспорт и прилетишь ко мне.
– Здесь нет загранпаспортов.
– Тогда – просто паспорт.
Маринка помолчала…
– Па…
– Что?
– Я…
– Почему ты так решила?
– Подслушала разговор мамы. Она говорила с подругой, что они не имеют права и надо нанять адвоката. И еще… – Марина помедлила, – в школу приходили какие-то люди… меня вызывали в кабинет супервайзера. Расспрашивали о том, знаю ли я, как мы живем, поддерживаем ли связь с тобой, получаем ли от тебя деньги. Па… они назвали твое имя.
Здорово… Ах, как здорово.
Ну, конечно, другого ожидать просто глупо. Англичане, американцы, европейцы – все потеряли на Украине огромные деньги. Не выиграл никто. Но это вам не Россия. И заблокировать счет, а то и списать все в пользу государства могут запросто, по одному только подозрению, что деньги нажиты преступным путем. И ничего ты с этим не сделаешь, и никому ничего не докажешь. Британо-американская система права намного зубастее нашей, и стоит только попасть в нее – уже не вырвешься. Почти никаких гарантий и сдержек в ней не предусмотрено – считается, что честному человеку бояться нечего.
Но прийти в школу к Маринке… тут они борщанули. Борщанули, борщанули. Настолько, что мне захотелось показать им, что такое террор. Настоящий, а не тот цирк с конями. Так, чтобы холодным потом по спине прошибло. Чтобы навек память осталась.
Страх – это хорошо. Страх способствует тому, чтобы благие намерения так и оставались намерениями, а не перерастали во что-то большее.
– А что ты им сказала?
– Я их послала.
Я хмыкнул.
– Зря. Запомни правило: если тебя заставили поклониться, поклонись очень и очень низко. И помни об этом до тех пор, пока не придет случай отомстить. А потом забудь.
Да. Наверное, это не стоит знать взрослеющей девочке в семнадцать лет. Не стоит. Но кто знает… Ирина уже воспитала сына, как хотела и как смогла. А виноват в произошедшем, конечно же, я.
– Па…
– Что…
– Скажи, что ты нас любишь.
Подлиза…
– Я вас люблю. Где бы вы ни были, я все равно вас люблю. Люблю, как никого не любил в жизни…
Я так и не сказал ей то, что должен был сказать. Что ее брат жив.
Не осмелился…
Утром я обнаружил себя спящим на ступеньках дома. Я так и не открыл дверь, все тело болело не по-детски, ныла спина… все ныло.
Делать нечего – пошел в баню. У меня их три. Черная, русская, обычная дровяная и электрическая, та же самая, какие устанавливают в квартиры в скандинавских странах. Топить не было ни сил, ни времени – потому пошел в электрическую. Застуживаться мне опасно в моем возрасте, поэтому надо отогреться. Чем я и занялся, сидя на жаре и периодически пуская пар в сотню с лишним градусов с ароматом лаванды…
Пропарившись, я приготовил себе какой-никакой завтрак из консервов, съел. Потом достал новый, еще не юзанный стартовый комплект мобильного интернета, ноутбук и поехал на берег Киевского моря.