Час пик (сборник)
Шрифт:
Правда, и сердечные раны в детстве также были глубоки.
Однажды на месте «секрета» он обнаружил полный разгром: всё было вывернуто и затоптано, а любимое синее стекло, которым прикрывался «секрет», было разбито на мелкие кусочки. От безысходности и горя он заливался слезами и, собирая осколки, сильно порезал палец. И уже на следующий день его палец загноился и распух. Мать срочно отвела его к врачу.
– Ну ты даёшь! Так и без пальца можно было остаться, – с укором заметил доктор.
Затем мать долго лечила его палец. И, когда повязка не получалась или упрямо сползала, мать говорила:
– Чёртов твой палец…
Таким образом, она ещё в детстве заглянула в его будущее. А может, нечаянно и направила в сторону живописи? Поскольку, когда он стал художником, его стиль не раз называли чертовщиной. Прежде всего людей раздражала чрезмерная синева в его картинах: многие
Порой ему и самому казалось, что на его полотнах уж очень сильно пробивается густая синева. Но он ничего не мог поделать с этим. Точно кто-то подмешивает ему краски – и, какие бы краски он ни брал на кисть, на холсте проявлялась синева. И тогда он в тысячный раз вспоминал синее стекло, которым прикрывал свои детские «секреты».
Видимо, что-то очень важное случилось в тот день, когда он увидел стекло разбитым – как будто целый мир лежал разбитым перед ним. Переживания тех дней были настолько сильны, что разом изменили его взгляд на всё вокруг: он стал смотреть на мир сквозь синее стекло своих переродившихся голубых глаз. Вероятно, поэтому, став художником, он стал больше отражать недостатки человека, чем его красоту. Нередко через иронию и юмор он показывает пошлость в отношениях людей. Правда, его стиль не признают маститые художники. Только один Иван, которому он доверяет как себе, поддерживает его:
– Брат, да ты счастливый человек! Смотришь на серую жизнь, а видишь её в цвете! А остальным хватит и тех волнений, которые вызывают твои «синяки» в рамах. Ведь самое главное, о чём человек думает – о синяке под глазом или о синеве небес… А мрачность? Так и по небу тучи гуляют…
И Алексей не раз пытался объяснить свой принцип в живописи:
– Темнота, которую мне приписывают, незначительна и прозрачна по сравнению с той, которую я вижу вокруг. И моя нечистая синюшная совесть нашёптывает мне, что только тот, кто ничего не ищет, никогда не оказывается впотьмах. Людям нравится только то, что им известно. Но я заглядываю вглубь себя и нахожу, что никогда не бываю уверен в том, что действительно понял нечто, усвоенное моим умом без усилия. Я не доверяю словам, ибо малейшее размышление показывает, сколь нелепо это делать. Я ограничиваюсь тем, что выбирает моё сознание: это единственная возможность создать из мгновения и самого себя понравившиеся сочетание. Через это и мрачность в моих работах. А точнее сказать, тревога. Но человеческий ум, не любящий тревоги, пытается объяснить причину и следствие, найти посредствующие звенья. И находит, и на время побеждает тревогу. Но только на время. Тревоги из жизни не выгонишь. Она подстерегает нас на каждом шагу, она тайно проникла в наш мозг, а он в свою очередь стал отвергать всё «сверхъестественное». И с этой никогда не умирающей и всё растущей тревогой каждому человеку приходится справляться в одиночку, и ещё скрывать её от людей. Может, так и нужно? Моя же тревога проступает в живописи. О синеве сказать сложно и просто: синий – самый глубокий из цветов, но проникнуть в синий – освободиться от плоти…
Алексей и сам понимает, что нельзя играть с худшим, что есть в человеке. Но он и над собой надсмехается, когда рисует. И потом, говорить об этом серьёзно, на его взгляд, просто глупо. Художнику нельзя взрослеть, он должен смотреть на мир глазами ребёнка и до последнего верить в то, что за каждым поступком человека кроется детский «секрет». В человека всё закладывается в детстве. Взять хотя бы его главный «секрет»: на глубине его переживаний и чувств положены молчаливость матери, воспитание Тишины, капризы времени. Сверху он кладёт своё всё самое яркое и блестящее: картины, образы, лица людей, одухотворённые вещи… и всё это прикрыто, как стёклышком, синевой его глаз. И недалёк тот день, когда и его, как детский «секрет», прикроют землёй. Со временем его «секрет» потеряют и забудут. И будет о нём помнить только Тишина, но она никому не скажет. И какое это счастье – навечно остаться «секретом» в земле! А не какой-то кучкой тряпья с безликой маской.
Час пик
Фразу «час пик» Алексей впервые услышал в семилетнем возрасте, когда погиб его восемнадцатилетний старший брат по материнской линии. Это был несчастный случай: во время давки в вагоне трамвая брата столкнули или он сам упал с подножки вагона на полном ходу. Весть о несчастье встретила Лёшку во дворе, когда он вернулся из школы. Тогда же кто-то из соседей сказал: «В час пик люди просто звереют! Бедный Володя…»
Во время похорон Лёшка опять услышал эту фразу, после чего она уже навсегда врезалась в его память. И с того времени в этом словосочетании ему
Это событие стало первой сознательной встречей со смертью, после которой настоящее превращалось в прошлое. Тогда он ещё не осознал, но уже почувствовал, что именно после ухода близкого человека остаётся невосполнимая пустота. И когда слышал фразу «час пик», то невольно вспоминал случай с братом, и от этих слов ему становилось ещё больнее. Иногда казалось – да это всё вздор, но ведь этот вздор – его жизнь, и зачем же он чувствует её данной – чтобы всё бесследно исчезало? Может быть, и впрямь всё пустяки. Однако оттого, что брата не стало, для него как будто весь мир опустел, стал бессмысленным, и ему в нём теперь так грустно и так одиноко. Как же пустяки, когда оказалось, что он любит, – да и всегда, очевидно, любил. Всё в мире как будто по-прежнему, как всегда, и все свободны и счастливы, а брата нет. И всегда вспоминает прощание: была зима, рядом с процессией вдоль дороги на кладбище бежала бочком какая-то скромная, чем-то своим озабоченная рыжая собачонка; брата несли в гробу, а он уже был где-то там, в бесконечной пустоте… Как мучительно мешалось с братом всё, что он видел и переживал в тот странный, печальный день… Потом холод у могилы, с пронизывающим ледяным и буйным ветром.
Похоронили брата рядом с бабушкой, которая до двух лет не спускала Лёшку с рук, а потом незримо передала его Тишине. Но не оставила внука без присмотра: до сих пор приходит во сне и нередко вразумляет каким-то чудесным образом.
Алексей никогда не забудет один сон, который напрямую был связан с его переездом в Беларусь…
Но прежде было десять лет скитаний по горным районам тогда ещё Советского Союза. В то время Алексея влекло одиночество и в нём жила любовь к пустынным, тихим местам. Он шёл за природой и прислушивался к ней, а она указывала ему те места, где он должен жить. Он был посвящён в язык природы и без труда повсюду ловил чудный звук её речей: и куст, и дерево, и полевой цветок, и скала, и воды – все подавали ему таинственную весть, священный смысл которой он постигал сердцем и старался зримо выражать это постижение в своих дорожных набросках и рисунках. Вместе с этим в его метаниях по стране накапливались новые страданья и новая вина. И каждый раз этому предшествовали ужасная пустота, смертельная скованность, изолированность и отчуждённость, и в этой адской пустыне равнодушия и отчаяния вдруг снится сон.
…Идёт навстречу бабушка и встречает словами: «Ну что, внучек? Соскучился?.. Решил проведать меня? – слышал он ласковый голос и видел её красивой-красивой. – Знаю, что не всё ладится у тебя. Оставь всё и переезжай на родину предков, там ждут тебя…»
Тот сон поразил его. С него начались смутные, не связанные друг с другом воспоминания детства. Точно и в сновидениях жил он без возраста. И вот оно, первое сновидение у истока его дней. Ранее нет ничего – пустота, несуществование. Ни его сердце, ни его разум никогда не могли и до сих пор не могут примириться с этой пустотой. Но, покоряясь неизбежности, он принял за начало своего бытия тот удивительный сон и связанные с ним поступки.
Мысль и решение ехать в Беларусь пришли одновременно: собственно, мысль сразу и явилась как решение. И всё встало на свои места, тоска превратилась в тревожное ожидание встречи, а желание новой жизни вернулось с почти что прежней своей остротой.
Поселившись в Полесье, Алексей больше не испытывал тоски; напротив, его охватила самозабвенная жажда бытия и какая-то почти животная потребность в исцелении землёй и водой. Способный погружаться в состояние тихой гармонии, как это бывает, когда человек находится во власти некоей радостной силы, он, сталкиваясь с очевидными фактами, знал, что такое потерянность, и был весь переполнен поиском форм, их зарисовкой за пределами ландшафта. И обыкновенно это происходило на берегу озера, в самом доступном месте со стороны деревни. В других местах озеро окружали болота и лес. А стоило немного отойти от озера, как в душу предательски закрадывался страх. Лес в этих местах суровый и первозданный. Заблудишься – и искать будет некому. Вокруг лесов на десятки километров болота, ещё более страшные для людей. Из путешествующих по Полесью туристов мало кто отваживается пройти километр-другой в глубь Полесского леса или болот. Но было ещё одно место, где можно было подступиться к озеру. Правда, оно находилось за озером, и туда можно было добраться только по воде или пройти по болотам вокруг озера. По этому пути он и отправился.