Час Самайна
Шрифт:
— Мирчик, ты что, суеверный? А я нет! Хочу, чтобы ты меня ещё сфотографировал! Будет здорово: необычное место, необычные бусы, необычная я!
— А я хочу тебя целовать, обнимать и приставать!
— Не будешь! Здесь место открытое. Да и я не хочу!
— Посмотрим! — пообещал Мирослав и метнулся к ней.
Зоряна успела отскочить в сторону, и он, зацепившись за железный ящик, который заменял скамейку, упал.
— Ой-ой-ой! — простонал Мирчик, сидя на земле и потирая ушибленную ногу. — Прямо косточкой… И джинсы порвал…
— Давай помогу, —
Мирослав прислонился к столику, рассматривая дыру.
— Неприятно как! — пожаловался он.
— Зато джинсы выглядят продвинуто! Надо только лоскут, который висит языком, срезать, и будет вполне художественная дырка, — смеясь, посоветовала Зоряна.
— Не смешно! Ты забываешь, что я пока еще на содержании родителей и моя продвинутость их не обрадует. Джинсы маман только в прошлую субботу купила.
— Ладно, не переживай. Отнесешь в мастерскую, зашьют так, что предки и не заметят. Вот только этот лоскут… Надо бы его как-то закрепить. Была бы иголка с ниткой… И булавки нет. Случаем, не носишь с собой подобных вещей?
— К сожалению… Посмотрю, что в этом чертовом ящике. — Мирослав поднял крышку и начал перебирать сложенные там вещи. — Лопаточки, баночки… Ничего подходящего, — бубнил он. — А это что? — И достал из ящика большую прямоугольную разрисованную жестяную коробку, явно очень старую, потемневшую, поцарапанную и в некоторых местах потертую. — Посмотрим. Вдруг здесь мое счастье: нитки и иголка!
Коробка поддалась не сразу, но там обнаружилась только толстая тетрадь.
— Жаль, а я так надеялся… — вздохнул Мирослав. Он открыл тетрадь, просмотрел первые страницы и удивился: — Ого, этой тетрадочке лет и лет… Еще с «ять». Похоже, дневник.
— Дай посмотреть, — заинтересовалась Зоряна и взяла тетрадь. — Да, верно, с датами. Дневник. — И вслух прочитала написанное на первой странице детским корявым почерком: — «Дневникъ Жени Яблочкиной». Странное место для хранения дневника… — Перевела взгляд на могилу, на железный крест, аккуратно покрашенный «серебрянкой», как и столик. Прочитала надпись черной краской на табличке: — «Евгения Яблочкина. Родилась в 1900 году». Понятно, автор дневника. Дата смерти отсутствует. Не похоже, что стерта.
— А могила аккуратная, ухоженная…
— Странно держать в руках личный дневник, которому почти сто лет и автор которого покоится в могиле… — Зоряна с интересом рассматривала тетрадь. — Но зачем хранить дневник на кладбище, в таком неподходящем месте? Наверное, я его возьму. Почитаю и верну. А коробку здесь оставлю. — Она свернула тетрадь в трубочку и скомандовала: — Погуляли, пора и честь знать. Пойдем домой.
К выходу они добрались, основательно побродив по аллеям кладбища. Мирослав проводил Зоряну домой, по дороге узнал, что завтра днем она занята — встречается с однокурсниками, а вечером будет «никакая». Девушка пообещала, если что-нибудь изменится, перезвонить. Но она сказала не всю правду — на вечер у нее была намечена встреча с еще одним бойфрендом, Ильей.
Дома,
«Не помню, чтобы я их туда клала, — подумала она. — Дневник с кладбища взяла, а бусы… Ладно, все равно собиралась, как прочитаю, вернуть дневник на место. Посмотрим, чем интересовалась продвинутая молодежь начала прошлого столетия… Женя Яблочкина! Я буду читать твой дневник, узнаю, что тебя волновало, возможно, узнаю твои потаенные мысли и желания. Прости меня за это! Когда в следующий раз приду к тебе на могилу, обязательно принесу цветы».
И Зоряна раскрыла старую тетрадь. Детский, корявый почерк… С каллиграфией Женя явно не дружила.
Петроград. 16 декабря 1915 года
Ты не радуйся, мой дневник, что я наконец-то обратила на тебя внимание — это просто глупая прихоть. Признаться, что-то я волнуюсь, и сердечко у меня как будто замирает. Это объясняю тем, что завтра буду держать экзамен на курсах пишущих машин. Все-таки неприятно будет прийти домой и заявить, что не выдержала экзамен. Конечно, это беда небольшая: придется пожертвовать еще пять рублей и поучиться лишний месяц. Вот и все. Только как-то не хочется покидать курсы, они мне нравятся даже больше счетоводных. Скоро придется собираться туда.
Моя жизнь во многом изменилась. Я не хожу в четырехклассное, не встаю рано, не сижу за уроками до 12 часов. Хотя и теперь меня гложет маленький червячок заботы, но все-таки я чувствую себя свободнее.
Ах! Поскорее бы поступить на место. Тогда у меня были бы свои деньги и я могла покупать, что захочу. Еще скажу, что с нетерпением жду Рождества, собираюсь кое-куда сходить. В субботу мама приведет Лиду, и мы поедем в воскресенье к Нюшке.
Петроград. 21 декабря 1915 года
Утром встала в хорошем расположении духа. Ведь я сегодня именинница! Сюрпризы, конечно, меня не ждут, потому что подарки получила накануне. Мама подарила мне свои красные коралловые бусы — теперь я настоящая барышня. Они очень красивые, таких нет ни у кого из моих подружек. Маме пообещала, что буду надевать их только на большой праздник. Ближайший — Рождество. Подружки, увидев их, умрут от зависти. И Таня тоже.
Ходила к Спасителю. Весь день ждала Лиду, хотела по секрету рассказать о бусах, но она не пришла. Собиралась пойти на всенощную к Самсонию, но мама велела не ходить. Завтра пойду. Надеюсь, встречу там Лиду, возьму ее к нам, потом пойдем к крестной маме.
Вечером ходила к Тане, она украшала елку. Меня всегда так тянет к ней, а придешь, встречаешь холодность и равнодушие. В конце концов расстраиваешься и теряешь хорошее расположение духа.