Час волка
Шрифт:
Инга притихла. Она съехала куда-то под «бардачок», отчего ее коленки оказались на уровне лица. Я коснулся ее щеки пальцами и нежно потрепал за кончик уха. Она мне понравилась еще больше.
– Ты сумасшедший? – доверительно спросила Инга.
– Я хочу с тобой переспать, – признался я.
– Наглец, – устало ответила Инга и открыла дверь.
– Постой! – Я тронул ее за плечо. – Еще одна просьба.
– А не много ли просьб на первый раз?
– Тебе это ничего не будет стоить, а мне приятно.
– Ну?
Если
– Посиди в машине, а я загляну на минутку к своей давней подруге.
Инга шумно выдохнула, снова села рядом и с деланным интересом стала изучать ногти.
В самом деле, подумал я, выходя из машины, я веду себя как идиот. Во всем виновата Анна. Женщины вообще виноваты во всем. Мужчины – святые!
С этими мыслями я поднялся по ступеням к двери выставочного зала и подергал отполированную ручку. Дверь была заперта. Я взглянул на часы: четверть третьего. Все ясно. Тетя Шура ушла за пирожками.
– Ты хотел сводить меня в музей? – спросила Инга, когда я вернулся.
Мне хотелось выговориться. Мне очень не хватало друга.
– Видишь ли, к заведующей недавно подходил какой-то мужичок из Прибалтики, мной интересовался. Ну, Лебединская из добрых побуждений дала ему от ворот поворот. А я сейчас подумал, раз Кучер за сто баксов кому хочешь дает адреса местных коллекционеров, то зачем от этого эстонца прятаться. Правда?
– А ты коллекционер?
– Да как тебе сказать?.. Когда в школе учился, то выменял у друга за жвачку два полтинника пятьдесят третьего года.
– Какая интересная у тебя была школьная жизнь! – заметила Инга. – И в самодеятельном театре ты участвовал, и монеты менял.
– Это что! Вот познакомимся ближе, я тебе еще и не такое расскажу.
– А что ты сейчас хотел от этой Лебединской?
– Во-первых, чтобы подробно обрисовала мне этого эстонца – вдруг случайно встречу его на пляже или на рынке. А во-вторых, надо предупредить ее, чтобы смело дала мой адрес, если он снова к ней придет. Познакомлюсь, поговорю, узнаю, что ему от меня надо. Но Лебединская ушла в пирожковую. Она всегда ровно в два идет к кинотеатру за пирожками… Мороженого хочешь?
– Послушай, ты уже десятый раз спрашиваешь!
– Разве? А я и не заметил… Ну, раз не хочешь мороженого, поехали ко мне, покажу свою гостиницу. Кажется, в холодильнике пара бутылок шампанского валяется.
Я развернул машину, посигналил Валерке, начальнику спасательной станции – тот чуть авоську с бутылками не выронил, когда увидел меня на такой экзотической машине.
Инга опустила руку мне на плечо.
– Знаешь что, тиче? Не будем форсировать события. У меня сейчас нет времени ехать к тебе.
– Что значит – нет времени? Еще не прошел первый академический час!
– Уже прошел второй астрономический. Отвези
– Ты хочешь пива?
– Нет. Просто меня там давно ждут.
– Кто ждет?
– Да уймись ты! – прикрикнула Инга. – Столько вопросов! Я вовсе не обязана обо всем тебе рассказывать!
– Это тебе только так кажется! – отмахнулся я. – Учитель для тебя ближе мамы. Заруби это у себя на носу!
Я не стал давать кругаля и поехал на набережную через военный санаторий. В одном месте, правда, пришлось скакать по ступенькам, и Инга несильно ударилась темечком о потолок кабины.
– Господи, за какие грехи ты свел меня с этим человеком? – взмолилась Инга, потирая ушибленную голову.
Я выкатился к причалу, аккуратно объезжая обнаглевших курортников, которые млели на асфальте, как гамбургские сосиски на гриле.
– Останови! – сказала Инга. – Вон они! Подъезжать не надо. Лучше, чтобы нас не видели вместе.
Метрах в пятидесяти от нас пристроились на парапете с пивными кружками трое мужчин. Одного из них, с большим кофром, с проплешиной, но бородатого, в шортах, из которых торчали тонкие волосатые ноги, я сразу окрестил Художником. Как в воду глядел.
– Это наш художник Эдик, – пояснила Инга. – Они ходили на выбор натуры.
– А рядом с ним кто? Мужчина или женщина?
– Сам ты женщина! Это режиссер Браз. Просто у него прическа такая.
– А пижон в белом костюме и шляпе?
– Это продюсер.
– Кто-о-о? Я и слов таких не знаю.
– Продюсер, – повторила Инга каким-то странным голосом. – Тот, кто за все платит.
Я глянул на нее, потом на пижона в белом костюме. Лет под пятьдесят, гладко выбрит, бронзовый загар, волосы с проседью, орлиный нос, сигарета в золотом мундштуке.
– Все понятно, – сказал я.
– Что тебе понятно?
– Все, – гробовым голосом повторил я. – Но ты мне оставляешь надежду?
Инга улыбнулась и опустила на глаза очки.
– Гуд бай, май тиче! Целуй!
Она подставила щеку. Нашла, понимаешь, мальчика! Я легко притянул ее, развернул лицом к себе и с первого раза попал своими губами в ее влажный рот.
– Сумасшедший! – выпалила Инга, когда у меня закончился воздух и я расслабил руки, позволив ей свободно двигаться. У губной помады был вкус персика.
– Завтра в тот же час, в том же месте! – напомнил я.
Хлопнула дверь. Я смотрел, как Инга входит в роль актрисы, приближающейся к своему продюсеру. Она шла как по подиуму. Коричневые мужики в плавках, обсыпанные песком, как котлеты сухарями, отрывали от подстилок головы и провожали ее косыми глазами. Черноокий юноша в символически белом халате, размахивая шампуром с осетриной, попытался привлечь ее внимание. Но Инга не видела никого, кроме пижона в белом.
И все-таки день прошел не зря.