Чаща
Шрифт:
Наконец я шагнула вперед. Из листвы никто не выскочил, никакая птица не подняла тревоги. Я сделал еще шаг, и еще. Вода казалась теплой, солнце, испещрившее землю пятнистыми бликами, припекало достаточно жарко, чтобы льняное платье на спине начало подсыхать. Мы шли сквозь примолкший лес. Веретенка вела нас словно по тропке: она плавно извивалась среди деревьев и наконец разлилась небольшим спокойным озерцом.
На противоположном берегу заводи росло одно-единственное, последнее сердце-древо, самое гигантское и раскидистое из всех, а перед ним высился зеленый холм, усыпанный опавшими белыми цветами. На нем покоилась Лесная королева. Я узнала белое траурное платье, в котором она была в башне;
Будь при нас Алошин меч, мы могли бы пронзить ее лезвием в самое сердце и пригвоздить к земле. Возможно, это ее и убило бы — здесь, в самом истоке ее силы, пока она облечена в собственную плоть. Но меч исчез.
Тогда Саркан извлек последний фиал с огнь-сердцем: ало-золотое алчное зелье ярилось и металось в стеклянном сосуде. Я молча глядела на него. Мы пришли сюда покончить с Чащей. Мы пришли выжечь Чащу, и здесь — ее суть. Королева — вот ее суть. Но когда я представила, как мы поливаем огнь-сердцем ее тело, как она бьется и корчится…
Саркан посмотрел мне в лицо и все понял.
— Возвращайся к водопаду, — предложил он, щадя меня.
Но я покачала головой. Не то чтобы мне было так уж жалко ее убивать. Лесная королева заслужила и смерть, и ужас; она сеяла их, и растила, и сбирала щедрый урожай, и жаждала еще большего. Безмолвный крик Каси под корой сердце-древа; сияющее лицо Марека, убитого руками собственной матери… Ужас в глазах моей мамы, когда ее малютка-дочь притащила домой полный передник ежевики: ведь Чаща не щадила даже детей… Выпотрошенные остовы домов в Поросне, и утвердившееся над деревней сердце-древо, и отец Балло, вырванный из собственного тела зверем-убийцей. Тоненький голосок Мариши: «Мама» — над изрубленным трупом матери.
Я ненавидела королеву, мне хотелось ее сжечь — так же, как жгли бессчетных жертв порчи, когда она завладевала ими. Но жестокость словно бы добавляла к бесконечной веренице неправильных ответов еще один. Народ башни замуровал королеву в тюрьме — она уничтожила весь этот народ. Она создала Чащу, чтобы пожрать нас — теперь мы отдадим ее огнь-сердцу и отравим эту сияющую кристальную воду пеплом. Мне это казалось ужасно неправильным. Но другого выхода я не видела.
Я перешла заводь вброд вместе с Сарканом. Вода доходила нам лишь до колена. На дне попадались мелкие круглые камешки. Вблизи Лесная королева казалась еще более странной и словно бы не вполне живой: губы ее приоткрылись, а вот грудь не вздымалась и не опадала. Ее как будто изваяли из дерева. Кожу покрывал еле заметный волнистый узор, словно дерево раскололи по всей длине и отполировали: светлые и темные полосы плавно сменяли друг друга. Саркан открыл склянку и одним быстрым движением влил огнь-сердце прямо ей в губы, а остатки разбрызгал по телу.
Королева резко открыла глаза. Платье ее занялось, занялись корни сердце-древа, занялись волосы, вокруг нее взревел столп огня. Саркан отдернул меня назад. Королева закричала — хриплым, яростным криком. Изо рта у нее вырывались дым и пламя, тут и там под кожей взрывались яркие вспышки, словно оранжевые звезды. Она корчилась на кургане под сплетением корней, зеленая трава стремительно выгорала. Вокруг королевы и под нею вздымались черные клубы.
Она развернулась к нам; она пылала как полено, что слишком долго пролежало в огне: ее кожа обуглилась до черноты, растрескалась, и оранжевое зарево просвечивало изнутри сквозь разломы; с кожи облетал бледный пепел. Волосы обвивали голову огненными потоками. Королева снова закричала: в горле у нее мерцал алый отблеск; язык превратился в головешку, а она все горела. Из нее тут и там струями било пламя, но прожженные места тут же затягивались кожей, словно молодой корой, и даже когда новую кожу снова обугливал неугасимый жар — ожоги опять исцелялись. Королева, пошатываясь, заковыляла к заводи. В ужасе наблюдая за нею, я вспоминала видение, открывшееся под чарами «Призывания»: озадаченность и ужас Королевы, когда она поняла, что оказалась в каменной ловушке. Дело не просто в том, что она бессмертна, пока ее не убьешь, — она вообще не умеет умирать.
Саркан зачерпнул из ручья горсть песка и гальки и швырнул в королеву, проговорив заклинание приращения; еще в воздухе песчинки разбухали и превращались в валуны и глыбищи. Камни впечатывались в нее, выбивая столпы искр — так бывает, если поворошить в очаге кочергой, — но даже тогда королева не рассыпалась пеплом. Она горела — и не сгорала. Она возрождалась. Она вошла в озерцо, опустилась на колени, погрузила в воду руки. Над ней с шипением заклубился пар.
Тоненький ручеек внезапно побежал по камням быстрее — словно понимал, что заводь нужно наполнить заново. Королева пылала и тлела даже под прозрачной журчащей водой; глубоко внутри ее рдел огнь-сердце и гаснуть отказывался. Она зачерпнула воды обеими руками и поднесла ее к губам. Вода вскипала и испарялась на ее обугленной коже. Королева подобрала один из валунов, брошенных в нее Сарканом, и резким толчком магии выгребла из него середину и сделала себе чашу.
— А ну-ка, вместе! — крикнул мне Саркан. — Не давай огню погаснуть! — Я вздрогнула и пришла в себя; я уже какое-то время завороженно наблюдала, как королева возрождается и горит одновременно. Я взяла Дракона за руку. — Полжит моллин, полжит тало, — тягуче произносил он, а я пела о пылающем очаге и о том, как раздувать пламя.
Позади Лесной королевы снова затрещали горящие корни; внутри ее опять разгоралось пламя. Яростно вскрикнув, она отняла чашу от губ. Глаза ее превратились в два черных колодца, заполненных огнем.
Со дна реки взметнулись вьющиеся стебли и оплели нам ноги. Я была босиком и смогла стряхнуть их, но они зацепили шнурки Саркановых сапог, и он рухнул в воду. На него тотчас же накинулись новые ползучие плети — обвили руки и потянулись к горлу. Я погрузила руки в воду, крепко ухватила вьюны, произнесла «Аракра!» — и по стеблям побежала жгучая зеленая искра. Лозы отдернулись, а у меня заныли пальцы. Саркан по-быстрому оттараторил простенький заговор и высвободился, так и бросив сапоги в воде. Мы выкарабкались на берег.
Повсюду вокруг нас пробудились сердце-древа: они трепетали и раскачивались, шелестели и перешептывались, охваченные общим горем. Лесная королева отвернулась от нас. Она все еще использовала чашу — пила сама и поливала водой пылающие корни раскидистого сердце-древа, пытаясь загасить огонь. Веретенка понемногу тушила в королеве пламя; ее угольно-черные ноги, глубоко погруженные в заводь, больше не горели.
— Дерево, — прохрипел Саркан, поднимаясь на ноги; на его шее точно ожерелье обозначились жгучие алые следы от шипов. — Королева пытается защитить его.