Часть той силы
Шрифт:
– Это мое дело.
Ауайоо задумалась.
– Что же, это идея, – сказала она. – Это может получиться интересно. Я покажу тебе дорогу, но, чтобы добраться до того места, где он прячется, тебе придется идти по лесу два дня и две ночи. Я посмотрю, как ты с этим справишься, сосунок.
– Я справлюсь, – сказал Ложкин. – Ответь мне на один вопрос. Дед, кажется, не догадывается о твоем существовании, а, когда он увидел зеркало истины на стене мастерской, он вообще не понял, что это такое. А ведь он здесь провел практически всю жизнь. Как это может быть?
– Я же говорила, что в одном
– Я уже бывал там однажды.
– В шести километрах от края леса начинается область истощения, – предупредила Ауайоо. – Сто лет назад там были проложены туристические маршруты; именно на этом месте посетители должны были чувствовать голод и жажду, останавливаться и подкрепляться потрясающими яствами, заранее приготовленными для них. К сожалению, теперь нет ни еды, ни питья, остались лишь голод и жажда, которые убьют тебя за несколько часов, если только ты не сможешь охотиться. А охотиться в этом лесу труднее, чем в Юрском Парке. Ты готов попробовать?
– Я взял с собой леску и крючок, чтобы ловить рыбу. Насколько я помню, в лесу есть несколько хороших прудов.
– А, так ты хорошо подготовился. Тогда иди. Вольному – воля.
И она отключилась.
Ложкин углубился в лес. Камешек Ауайоо сдержал свое слово: на его поверхности светилась едва заметная желтая стрелка, указывающая направление не хуже компаса. Ложкин старался быть предельно осторожным, он не подходил ни к грибам, которые, по словам деда, могли плеваться ядом, ни к красивым цветам, которые могли гипнотизировать приблизившегося человека. Цветы он видел лишь издалека; на гриб он однажды наткнулся, едва не наступив. С виду это был роскошный боровик на толстой ножке. Гриб выплюнул струйку яда, которая прожгла Ложкину штанину джинсов.
Один раз он запутался в паутине и едва вырвался, по-настоящему испугавшись паука, размах лап которого был таким, что тот бы едва поместился в суповой тарелке. Дважды он встречал безголовых змей и, помня об их опасности, сразу же забирался на дерево. Уже когда солнце основательно склонилось к закату, он вышел на открытое пространство и увидел впереди темно-зеленое зеркало водной поверхности. Итак, первая часть пути была пройдена: перед ним лежал, застыв во сне столетнего одиночества, спокойный лесной пруд.
67. Пруд…
Пруд был небольшим и тинистым, а противоположный берег виднелся метрах в двадцати от Ложкина. Берег по краю воды густо зарос лозами, чуть подальше стояли колонны высоких кленов, ветви которых начинались лишь на большой высоте, так что ходить в этом лесу было одно удовольствие: много свободного пространства и ненавязчивая красота кленовых листьев, шуршащих под ногами. Ложкин выломал одну из лоз и смастерил удилище. Прикрепил лесу с крючком. Забросил удочку в воду, подрагивающую от толчков тяжелых рыбьих спин. Рыбы здесь было немерено, хоть руками бери.
Несколько минут ничего не происходило. Ложкин видел с высоты той коряги, на которой он сидел, что рыба расплылась в стороны от крючка,
Затем одна из рыб выпрыгнула из воды. Ложкин ожидал увидеть что-то вроде карпа или толстолобика, но порода рыбы оказалась совершенно неизвестной ему. Рыба была явно костлявой, с длинными плавниками и большой зубастой головой. Она плюхнулась в густую зелено-коричневую воду, и снова все стало тихо. Ложкин обратил внимание, что в пруду не было лягушек, водомерок, и прочей обязательной живности, заметил, но не придал этому значения.
– Что же, голубушка, я посмотрел на тебя, а ты посмотрела на меня, – прошептал Ложкин. – Не пройдет и часа, как я тебя съем.
Ему на самом деле показалось, что рыба, выпрыгнувшая из воды, посмотрела на него: все дело было, видимо, в ее выпученных красных глазах.
Последний раз Ложкин удил рыбу еще в детстве, лет десяти, не старше, у такого же тинистого лесного пруда, как этот. Тогда он был еще вместе с отцом; одна из рыб оторвала леску вместе с поплавком и ушла на глубину, волоча поплавок за собой. Тогда отец спустился в воду, поплыл и поймал поплавок руками. Ложкину вдруг показалось, что все это было только вчера, или даже сегодня, только вот сейчас, мгновение назад, или даже мгновение вперед: сейчас сильная рыбья пасть схватит крючок и потянет, и оторвет, и утащит на глубину.
Он обернулся, словно и в самом деле ожидал увидеть рядом отца. Увы, он все так же сидел на старой и неудобной коряге, глядя на уютное родное прошлое из той жестокой пустыни будущего времени, в которую он, сам не зная как и сам не желая того, умудрился зайти. Лишь в детстве мы по-настоящему ощущаем жизнь, а потом живем как будто в жестяной коробочке с раскрашенными стенками. Ничего никогда не повторяется, но не потому, что меняется река, в которую мы вошли, а потому, что меняемся мы сами; мы течем, как река, и все быстрее с годами. Вдруг рыба потянула.
От неожиданности Ложкин едва не свалился с коряги. Рыба тянула мощно и уверенно. Леска лопнула; поплавок нырнул несколько раз и остановился на самой средине пруда. Точно так же, как и бесконечность лет назад. Бесконечность, – потому что годы жизни нашей на самом деле нужно отсчитывать по логарифмической шкале, чем дальше, тем быстрее они летят.
Эта мысль вдруг постучалась в его мозг, как чужой гость, перепутавший этаж.
– Что же, дорогая, придется мне намочить ноги, – сказал Ложкин и нагнулся над водой.
Одна из рыб, проплывавших внизу, вдруг выпрыгнула в воздух и щелкнула зубастой пастью в нескольких сантиметрах от его лица. Ничего себе!
Он слез с коряги и стал на берегу в нерешительности. С одной стороны, ничего не стоило доплыть до поплавка и вытащить улов руками, но, с другой стороны, эти зубастые чудища с красными глазами, которых он ловил, вполне способны поиметь на ужин неосторожного человека. Съедают же пираньи людей?
Ложкин снова наклонился над водой; в этот момент сразу две рыбы прыгнули на него слева и справа; если бы он не отстранился, рыбы вцепились бы ему в лицо. Кто его знает, может быть, таким образом они охотятся на птиц?